Полвека назад это было бы основанием для развода.
— А сейчас? — вскинулась я.
— Если он действительно твой муж, ты можешь потребовать его возвращения в семью через церковный суд.
Я фыркнула:
— И если это поможет, этакого счастья я не переживу!
Он грустно рассмеялся. А я похолодела, сообразив.
— А если наоборот?
Он вопросительно приподнял бровь.
— Может ли муж потребовать, чтобы упрямую супругу заставили жить с ним?
Он молчал. Долго. Но по его лицу я видела, какой будет ответ.
— Может, — сказал наконец Стрельцов. — Но примерно с тем же успехом, что и жена.
— То есть приковать вторую половину к батарее… в смысле, печи не выйдет?
— Кто знает, что творится за окнами дорогих особняков во вполне приличных семьях? — Он смотрел куда-то в пространство, будто на самом деле перед его глазами была сейчас не моя комната, а что-то… или кто-то… Встряхнулся, будто приходя в себя. — Но если — если! — ваш брак действителен, такое обращение в суд похоронит его. Муж, требующий вернуть жену, которую он сам же оставил?
Я кивнула. Картинка сложилась.
— Значит, Заборовский хотел, чтобы я сама бросилась ему на шею? Вернуться спасителем моей чести?
— Именно. Сценарий идеальный: он, благородный человек, сам был введен в заблуждение злодеем-расстригой. А теперь, спустя годы, он «случайно» находит документы, понимает, что брак действителен, и мчится восстановить справедливость. — Кирилл невесело усмехнулся. — В первом случае он — негодяй, бросивший жену без куска хлеба. Во втором — жертва обстоятельств и благородный муж, возвращающий любимой доброе имя. Общество будет рыдать от умиления.
Я стиснула зубы. Мне тоже хотелось рыдать — правда, вовсе не от умиления.
— Я думаю, есть еще одно, — продолжал Кирилл. — Выписка из метрической книги. Подтверждение брака. Наверняка он уничтожил ее. Так что доказательств у него нет. Но если ты продолжишь упираться — он может их и добыть. Особенно теперь, когда поймет, что его репутации и без того конец.
— Выписка, но не сама метрическая книга. Если там осталась запись, мои родители…
И все же как хорошо, что Кирилл — законник! Этот разговор о правилах и приличиях, это обсуждение законов странным образом удерживало меня в здравом уме. Не позволяло завизжать и разрыдаться.
— Думаю, твои родители даже не пытались узнать, — жестко перебил Стрельцов. — На это он и ставил. На их страх. На то, что они предпочтут скрыть «грех» дочери в глуши, а не затевать публичное расследование и выяснять, настоящий был поп или ряженый. Он знал, что они промолчат. И они промолчали.
— Отец вызвал его на дуэль! — Не знаю почему, но мне хотелось защитить погибших. Они хотя бы пытались что-то сделать — пусть и без толку, но пытались. — И брат! Они не молчали, они защищали мою честь!
— Они выбрали путь шпаги, а надо было выбирать путь чернил. — Он покачал головой. — В их глазах, в глазах света, смыть оскорбление кровью — благородно. Не то что заниматься крючкотворством в надежде на правосудие. Но это сыграло на руку негодяю. Пока мужчины стрелялись, смывая оскорбление кровью, никто не поехал в церковь проверять документы. Никто не подал жалобу в Консисторию.
Я зажмурилась, пытаясь остановить слезы. Как ни горько было это признавать, он был прав.
— Итог? Твой отец погиб, брат сослан и тоже погиб, матушка не выдержала горя. Заборовский устранил тех, кто мог задать правильные вопросы, и оставил тебя одну, раздавленную виной.
Он помолчал. Я видела — он понимает, как больно мне сейчас будет это услышать. Но всё равно скажет.
— Личное заявление мужчины «батюшка был расстригой» не имеет силы, пока его не подтвердит духовный суд. Он просто соврал тебе, Глаша. А твои родные… были слишком горды, чтобы разбираться с бумагами и судиться с подлецом. Они предпочли умереть, не думая о том, что после их смерти некому будет заботиться о тебе.
Меня затрясло. От жестокой правды его слов, от осознания того, как цинично мерзавец сыграл на светских предрассудках, погубив целую семью. Но внезапно сквозь этот ужас пробилась ясная, звенящая мысль.
— Если бы они выбрали путь чернил… — медленно произнесла я, поднимая на него глаза. — Если бы они тогда доказали правду… я бы три года была послушной женой мерзавца. Жила бы с ним, рожала ему детей, ненавидела бы каждый день… И никогда, слышишь? никогда бы не узнала тебя.
Кирилл замер. В его глазах что-то дрогнуло — боль? благодарность? — я не успела разобрать, потому что в следующий миг он оказался рядом и его губы накрыли мои.
Не так, как в прошлый раз — нежно и бережно, будто я могла рассыпаться от неосторожного прикосновения. Сейчас он целовал меня так, словно тонул. Словно я была последним глотком воздуха.
И я отвечала ему тем же.
Потому что внутри меня что-то кричало: а что если это правда? Вдруг где-то в пыльной метрической книге действительно есть запись, которая делает меня чужой женой? Что если завтра все закончится — не потому, что мы так решили, а потому, что какая-то бумажка дает мерзавцу право…
Я вцепилась в Кира, притягивая ближе. Еще ближе. Чтобы между нами не осталось места для страха.
Его руки уже знали мое тело — и оно помнило его руки. Не было неловкости первого раза, не было благоговейной осторожности. Только отчаянное, почти болезненное желание доказать друг другу: мы здесь. Мы настоящие. Мы — есть.
Его губы скользнули по моей шее — туда, где бешено колотился пульс. Я запрокинула голову, открываясь ему, и услышала его сорванный выдох. В прошлый раз он раздевал меня медленно, почти ритуально — каждая завязка, каждая шпилька. Сейчас мы оба торопились, будто боялись, что кто-то ворвется и отнимет у нас это мгновение.
Одежда мешала. Я дергала полы его кителя, он рвал шнуровку, и где-то на краю сознания мелькнуло: завтра придется зашивать. И пусть. Господи, да пусть.
Платье упало на пол. Я стянула с Кира рубашку, провела ладонями по груди — знакомые шрамы, знакомое тепло, знакомый запах его кожи. Мои. Он — мой. А я — его. Что бы там ни было написано в церковных книгах.
Он подхватил меня на руки, и в мире не осталось ничего, кроме стука его сердца, жара его тела. Ни страхов, ни осторожности, ни запретов. Сейчас было важно только одно — доказать, выжечь друг на друге это знание: мы вместе. И пусть завтра рухнет мир — сегодня мы будем жить.
Когда он опустил меня на постель, я потянула его за собой. Жадно, нетерпеливо. Его тело
