людей — истинное украшение нашего сословия, Лешенька. И каждый из них знает цену деньгам, потому что отвечают не только за себя. А ты…
Голос ее дрогнул, но не сломался.
— Ты называешь это «купечеством», а я теперь знаю, что это ответственность. Ты предлагаешь мне жить на то, что ты, может быть, выиграешь в карты? А если проиграешь?
— Я отыграюсь! — вспыхнул он. — К чему эти пошлые расчеты? Ты становишься скучной, Варя! Тебе не идет эта… приземленность. Я полюбил воздушное создание, музу, а ты превращаешься в… в экономку!
— Лучше быть экономкой, чем паразитом, — тихо, но отчетливо произнесла она.
— Что⁈ — Алексей шагнул к ней, и в его позе впервые появилась угроза. — Ты смеешь… Да кто тебе вбил в голову эту чушь? Эта твоя… нищая барышня? Или солдафон-кузен? Они просто завидуют нашей свободе!
— Уезжайте, Алексей Иванович. — выпрямилась Варвара. Тоненькая, маленькая, сейчас она казалась выше рослого Алексея. — Я не поеду с вами. Ни сейчас, ни потом. И, пожалуйста… не пишите мне больше.
Алексей хватанул ртом воздух.
— Ну и оставайся в этом… болоте. Прозябай, считай кур и штопай чулки!
Он махнул рукой и исчез между деревьев. Послышался злой окрик, конское ржание. Стихли копыта и снова наступила тишина.
Графиня так и осталась стоять у беседки — прямая, гордая и очень одинокая. Плечи ее мелко вздрагивали.
Стрельцов дернулся было вперед, но я с силой потянула его за рукав назад, в тень.
— Нет, — одними губами шепнула я. — Не смей.
Он обернулся, глядя на меня с недоумением и злостью. В его глазах читалось: «Там плачет моя сестренка, я должен быть рядом».
— Не сейчас, — так же беззвучно, но настойчиво пояснила я, увлекая его в глубь зарослей. — Она только что совершила самый взрослый поступок в своей жизни. Не отнимай у нее это, выскакивая из кустов как нянька. Дай ей сохранить лицо. Если она узнает, что мы все слышали… это будет ударом посильнее оскорблений Алексея.
Стрельцов на миг замер, глядя на одинокую фигурку у воды. Потом коротко кивнул. Он понял. Унижение от слов Алексея было бы стократ сильнее, узнай она, что мы слышали каждое слово.
— Уходим, — выдохнул он. — Быстро. Мы должны быть в доме раньше нее.
Мы бежали к черному ходу почти как преступники. Полкан, чувствуя нашу спешку, несся впереди бесшумной тенью. Едва я успела подняться в гостиную, как в ночной тишине раздался скрип.
это открылась дверь, ведущая с лестницы мезонина в жилое крыло. Варенька вернулась тем же путем, что и ушла.
Тихие, неровные шаги прошелестели по коридору и затихли за дверью ее комнаты.
В гостиной повисла тяжелая пауза. Стрельцов стоял посреди комнаты, сжимая кулаки, и смотрел на дверь, отделающую гостиную от крыла дома, где была комната вареньки. Ему мучительно хотелось пойти туда, но он помнил мои слова.
Полкан, до этого сидевший у моих ног, встал. Он неслышно подошел к двери в крыло, где была комната Вареньки, и оглянулся на меня. Потом толкнул дверь носом — не открывая, а лишь обозначая намерение — и снова посмотрел мне в глаза, тихонько скуля.
«Иди, хозяйка. Ты там нужнее», — читалось в его взгляде.
Я посмотрела на Кирилла.
— Я пойду, — шепнула я. — Ей сейчас нужно выплакаться, а не объясняться.
Стрельцов кивнул.
— Я подожду здесь. Если я понадоблюсь…
— Я позову.
Я на цыпочках прошла по коридору и остановилась у двери Вареньки. Прислушалась. Изнутри не доносилось ни звука, но я знала, что она не спит. Слишком уж оглушительной была эта тишина.
Я осторожно поскреблась в дверь, имитируя визит «по-соседски».
— Варя? — позвала я шепотом. — Ты спишь? У меня бессонница, сил нет… Можно к тебе?
Шорох. Пауза. Потом неуверенный голос:
— Входи, Глаша. Не заперто.
В комнате было темно — так что я не могла бы разглядеть пальцев на вытянутой руке.
— Можно я зажгу свет? — спросила я.
— Я сама.
Вспыхнула искра, задрожал огонек свечи. Варенька сидела на краю кровати, обхватив колени руками. Она уже не плакала — только покрасневшие веки и опухший нос выдавали недавние слезы.
— Что-то случилось? — осторожно спросила я.
Она криво улыбнулась.
— Он уехал.
Я села рядом. Притянула ее к себе — мягко, чтобы она могла отстраниться, если прикосновения сейчас были неприятными.
— Расскажешь?
— Я… прогнала его. Не хочу вспоминать.
Я кивнула. Тихонько качнулась вместе с ней, будто успокаивала ребенка.
— Где были мои глаза? — с неожиданно взрослой интонацией спросила она.
— Там же, где у меня много лет назад. Не вини себя за то, что проиграла шулеру. Невозможно выиграть, когда у другой стороны — крапленые карты, а ты даже не знаешь правил игры.
Она шмыгнула носом.
— Я же не маленькая. Должна была…
— Тшш… — я снова качнулась, баюкая ее. — Ты не маленькая. Дело в… весовой категории.
— То есть?
Ах, да.
— Ну вот знаешь, как по весне выходят стенка на стенку?
Она кивнула.
— Вот и представь, что с одной стороны оказался, скажем, подмастерье кузнеца, который целыми днями размахивает тяжеленным молотом, а с другой… Сергей Семенович.
Варенька хихикнула. Тут же охнула, прикрыв рот ладонью.
— Нехорошо над таким смеяться, но…
Я кивнула.
— Или, скажем, твой кузен вдруг сошел с ума и решил меня ударить. Смогла бы я защититься?
Варенька помотала головой.
— И заметь. Никто бы не стал осуждать Сергея Семеновича, не сумей он победить на кулачках кузнеца. Никто не стал бы винить меня, если бы я не смогла защититься от сильного опытного воина. Ты не в чем не виновата, Варенька. Только оружие Алексея не шпага и кулаки, а язык и опыт. Долгий опыт притворства. Умения нравиться — что нарабатывается годами в столичных гостиных. А ты ведь еще даже не выходила в свет.
— Только на детские балы, — шмыгнула она носом.
— Вот. Это был нечестный бой.
Она надолго замолчала. Я не торопила. Ей нужно было обдумать. И поверить, что она не глупая, а просто неопытная.
— Значит я… безоружная?
— Ты была без доспехов, — мягко поправила я. — С открытым сердцем против отточенного ядовитого клинка. И ты победила?
— Победила? — недоверчиво переспросила она.
— Ты — дома, среди тех, кто тебя любит и готов за тебя в огонь. А он скачет в ночи, злой, голодный и без гроша, потому что девчонка, которую он уже считал своей добычей, оказалась ему не по зубам. Так кто победил?
— Но я… — она всхлипнула. — Это так…
— Больно, — закончила я за нее. — Свежие раны болят, твой кузен подтвердит. Но, думаю, он подтвердит и другое — раны заживают. А шрам
