— Не знаю, — честно ответила я.
— Керенза, — после паузы произнесла бабушка, — ты помнишь… — Она перешла на шепот и еще крепче сжала мою руку. Я почувствовала, что она собирается рассказать мне что-то очень важное.
— Что, бабушка? — так же тихо спросила я.
— Я вот все думаю…
Она смежила веки и снова замолчала. Я пристально смотрела на нее. Ее губы беззвучно шевелились, словно она говорила сама с собой.
— Ты помнишь, — заговорила она наконец, — как я укладывала тебе волосы в узел и закалывала их гребнем с мантильей, которую подарил мне Педро?
— Да, бабушка. Я всегда буду хранить эти вещи. Я часто закалываю волосы гребнем и надеваю мантилью.
Бабушка откинулась на подушки. В ее глазах появилось озадаченное выражение.
— Педро было бы приятно взглянуть на свою внучку, — пробормотала она. Но я знала, что она совсем не это хотела сказать.
Мы с Меллиорой сидели в гостиной, как в прежние времена, когда вместе жили в доме священника. Мы обе чувствовали это и стали еще ближе.
— Пришла пора ожидания, Меллиора, — сказала я. — Но скоро жизнь изменится.
Она кивнула, и иголка в ее руках замерла. Она шила рубашку для Карлиона и, занятая шитьем, выглядела женственной и беспомощной.
— Вот уже много дней, как о Джонни ничего не слышно, — задумчиво продолжала я. — Как ты думаешь, когда они прекратят поиски?
— Не знаю. Скорее всего, его объявят пропавшим без вести — до тех пор, пока не узнают что-то новое.
— Что, по-твоему, с ним случилось, Меллиора?
Она не ответила.
— Его не очень-то жалуют в Сент-Ларнстоне, — сказала я. — Ты помнишь, как он злился в тот день, когда в него запустили камнем? Может, кто-то из жителей деревни убил его, потому что он не хотел открывать шахту? Вопрос ведь касается их жизни. Они знают, что я согласна открыть эту шахту.
— Ты… Керенза.
— Теперь я буду хозяйкой Эббаса… если только…
— Эббас принадлежит Джастину, Керенза… И всегда принадлежал ему.
— Но он уехал, и в его отсутствие всем управлял Джонни. А когда он вернется…
— Я не думаю, что он когда-нибудь вернется, — перебила меня Меллиора. — Я не говорила тебе этого прежде, но Джастин сейчас готовится принять важное решение. Он полагает, что останется в Италии и вступит в монашеский орден.
— Правда? — Не знаю, удалось ли мне скрыть радость в голосе, но внутренне я ликовала. Джастин станет монахом! И никогда не женится!
Я вдруг представила, как Меллиора сидит дома и терпеливо ждет его, как Пенелопа Одиссея. Я бросила на нее быстрый взгляд.
— А ты, Меллиора? Ты ведь его так любила! Ты все еще любишь?
Она помолчала.
— Ты такая практичная, Керенза. Ты меня никогда не поймешь. И посчитаешь меня глупой.
— Пожалуйста, постарайся мне объяснить. Мне очень важно… твое счастье. И меня всегда глубоко печалят твои беды.
— Я знаю, — улыбнулась она. — Иногда ты сердилась при упоминании имени Джастина. Я понимала, что это оттого, что ты жалела меня. Джастин был героем моих детских грез. Я обожала его с детства. Я идеализировала его. Он был наследником богатого дома, а Эббас так же много значил для меня, как и для тебя. Джастин казался мне самим совершенством, и мысль о том, что однажды он обратит на меня внимание, стала моей сокровенной мечтой. Сказочный принц женится на дочери дровосека и сделает ее королевой. Это все детские фантазии, понимаешь?
Я кивнула.
— Мне казалось, что, если он уедет, ты больше никогда не будешь счастлива.
— Я тоже так думала. Но наша идиллия была только мечтой — его любовь ко мне и моя — к нему. Будь он свободен, мы бы поженились и, возможно, наш брак был бы удачным. Я по-прежнему обожала бы его, была бы ему хорошей, покорной женой, он — нежным, любезным супругом. Но в наших отношениях всегда была бы некая мечтательность, нереальность, бескровность. Именно ты помогла мне это понять.
— Я? Но как?
— Своей любовью к Карлиону. Своей обжигающей страстью. Ревностью, которую я замечала, когда тебе казалось, что ребенок слишком привязан ко мне или Джо. Твоя любовь — безумное, всепоглощающее чувство. Думаю, это и есть настоящая любовь. Если бы ты, Керенза, любила Джастина и была на моем месте, разве ты рассталась бы с ним? Позволила бы ему уехать? Нет! Ты бы уехала с любимым человеком или осталась бы с ним. Ты бы боролась за право жить вместе. Это и есть любовь. Ты никогда не испытывала этого к Джонни. Но я знаю, как сильно ты любила брата Джо и свою бабушку. Но теперь всю свою любовь ты отдаешь Карлиону. Когда-нибудь, Керенза, ты полюбишь мужчину, ибо это и есть твое предназначение. Надеюсь, и я когда-нибудь полюблю кого-то… по-настоящему. Мы все еще молоды — и ты, и я. Но мне понадобилось больше времени, чтобы повзрослеть, чем тебе. Теперь я созрела, Керенза. Но пока ни одна из нас не состоялась. Ты меня понимаешь? Но это обязательно случится.
— Откуда такая уверенность?
— Мы вместе росли, Керенза. — Подруга мягко улыбнулась. — Между нами есть незримая связь, которую невозможно разорвать.
— Меллиора, ты сегодня говоришь такие мудрые вещи!
— Потому что мы обе освободились… освободились от прежней жизни. Мы можем начать все заново. Джонни мертв, Керенза. Я в этом уверена. Думаю, ты права. Но его убил не какой-то один человек, а несколько, потому что он стоял у них на пути, не позволяя воспользоваться средствами, необходимыми для их существования. Они убили его, чтобы их жены и дети смогли выжить. Ты свободна, Керенза. Голодные жители Сент-Ларнстона освободили тебя. И я свободна… свободна от своей мечты. Джастин вступит в монашеский орден, и я больше не буду сидеть и мечтать за шитьем, не буду ждать писем, не буду вздрагивать, когда кто-то приходит в дом. И в душе у меня покойно и тихо. Я стала женщиной. Я словно обрела свободу. И ты тоже, Керенза. Тебе меня не обмануть. Ты вышла за Джонни и мучилась с ним только ради этого дома, ради того положения, которое тебе хотелось получить, ради возможности стать леди Сент-Ларнстон. Ты получила то, о чем всегда мечтала, так что все долги оплачены. Теперь мы на пороге новой жизни — и ты, и я.
Я посмотрела на нее и подумала: она права. Отныне никаких упреков. Мне больше не придется содрогаться при взгляде на игрушечного слона. Я не разрушила жизнь Меллиоры, когда спасала Эббас для Карлиона, и мне больше не о чем сожалеть.
Повинуясь внезапному порыву, я подошла к Меллиоре и обняла ее. Она улыбнулась мне, и я, наклонившись, ласково поцеловала ее в лоб.
— Ты права, — сказала я, — Мы свободны.
В течение нескольких последующих недель я сделала два важных открытия.
