ее.
В пятницу вечером я пытаюсь пойти в библиотеку, но быстро сдаюсь, не в силах сосредоточиться ни на одной из своих работ. Я уже возвращаюсь в свою комнату, когда чуть не сталкиваюсь с Яковом, который отходит от моей двери.
— Что случилось с твоей сестрой? — спрашивает он, не потрудившись поприветствовать меня.
— Что ты имеешь в виду?
— Не знаю. Я оставил ее в покое, как ты и просил. Но она улизнула из кампуса.
— Что?
Мое сердце замирает. Переживая за Теодору, я совсем перестал беспокоиться о Заро. Почему-то мне казалось, что все стало лучше, что она немного поумнела. Потом я вспомнил ее поведение на вечеринке в канун Рождества, приглашение герцога Брайдхолла на свою яхту.
Но ведь Заро всего лишь пошутила, верно?
Или я просто отказываюсь учиться на своих ошибках? Отказываюсь видеть ущерб в людях, которых люблю, боль, причиняемую им? Что бы ни было сломано внутри Захары, это не то, что просто исправится само собой, и я был глуп, полагая иначе.
И Захара знает, насколько я сейчас отвлечен.
— Ты знаешь, куда она ходила? — спрашиваю я, открывая дверь своей спальни и пропуская Якова внутрь.
Он качает головой. — Хочешь, я узнаю?
— Как бы ты это сделал?
Он усмехается. — Легко. Проследив за ней.
Я колеблюсь. С одной стороны, было бы так просто позволить Якову сделать именно это — проследить за Захарой, выяснить, что она задумала, и решить проблему по-своему. Но Захара — не его младшая сестра, и она ясно дала мне понять, что ей не нравится, когда ее назначают сторожевой собакой.
Нет. Захара — моя младшая сестра. Это я должен защищать ее, а не мой лучший друг. Именно я должен присматривать за ней и защищать ее. Я не смог сделать этого для Теодоры.
Я не подведу и Захару.
Мы с Яковом каждую ночь в течение недели караулим на узкой проселочной дороге, ожидая появления Заро из трещины в старом заборе, о которой все знают.
За время наших слежек мы видим бесконечный парад беглецов: Девочки 12-го класса в крошечных платьицах, улизнувшие на вечеринку, мальчики, держащие девочек за руку, и даже Серафина Розенталь, роза Спиркреста, одетая в винтажный тренч и туфли на каблуках Louboutin, ускользает, несомненно, чтобы встретиться со своим тайным городским парнем, о котором все знают.
В четверг вечером сердце замирает у меня в груди, когда сквозь щель в заборе появляется стройная фигура с копной вьющихся волос. Черное такси уже ждет ее, и Заро бежит вдоль забора и забирается в такси. Яков, не говоря ни слова, заводит мотор, и мы следуем за такси, насколько это возможно.
К моему удивлению, оно не направляется в Лондон, куда все стремятся на вечеринки и свидания. Вместо этого такси едет по узкой, ветреной дороге прямо в Фернуэлл, местный городок.
Никто из Спиркреста никогда туда не ездит, поскольку это маленькая, сонная деревушка, в которой нет ничего, кроме церкви, супермаркета и множества маленьких ремесленных лавочек. Но такси Заро везет ее именно туда, и мы с Яковом обмениваемся недоуменными взглядами, когда машина паркуется перед уютным коттеджем, стоящим в нескольких минутах езды от деревни.
Заро выходит из машины, накидывает на себя пальто и входит в коттедж. Над ярко-зеленой дверью висит табличка с надписью "Коттедж Примроуз".
— Что за хрень?
Лицо Якова, обычно выразительное, как камень, показывает недоумение, которое было бы смешным, если бы ситуация не была такой странной.
— Может, это не то, что мы думаем? — спрашиваю я, не менее озадаченный.
— А что еще может быть? — спрашивает он.
Мы смотрим друг на друга.
Внезапное осознание выкристаллизовывается в моем сознании.
И вот я уже дергаю ремень безопасности и выбегаю из машины, поднимаюсь по маленькой галечной дорожке к зеленой двери, которую открываю ключом. За прилавком сидит женщина лет сорока, ее каштановые волосы собраны в косичку, перед ней лежит большая книга в твердом переплете.
— Чем могу помочь? — спрашивает она, поднимая глаза.
— Девушка, которая приходила сюда, куда она делась?
Она хмурится. — Кто вы?
Прихожая уютно обставлена, но невелика, и легко заглянуть в соседний коридор. Там я замечаю зонтик Chanel, который я подарил Захаре на Рождество, стоящий возле двери.
— Мне очень жаль, извините, я сейчас вернусь! — кричу я женщине за стойкой и бегу по коридору.
Достигнув двери, я иду открывать ее, но она заперта. Я бью кулаками по двери, в моей голове проносятся мысли в метель надежды и страха. — Захара, открой! Это я!
Дверь открывается, и я оказываюсь лицом к лицу с Захарой, которая стоит, положив руку на бедро, с неодобрительным выражением на лице. — Я знала, что ты следишь за мной! Ты такой…
Я протискиваюсь мимо нее и вхожу в комнату. Она небольшая и по-провинциальному милая: кровать с лоскутным гагачьим пухом, маленький голубой коврик на деревянном полу, маленькая стойка с кофеваркой, чайные чашки и керамические горшочки с сахаром и чайными пакетиками рядом с узким шкафом, растения и вазы с полевыми цветами. В другом конце комнаты — небольшое кресло у окна, обитое голубым войлоком.
На нем, поджав под себя ноги, сидит Теодора.
— Мне попросить его уйти? — озабоченно спрашивает Захара, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Теодору.
Теодора качает головой, и я разражаюсь смехом. В голосе смешались шок, облегчение и веселье — веселье от одной только мысли, что Захара может заставить меня уйти, в то время как ни одна сила на земле не может заставить меня уйти прямо сейчас.
— Захара. — Голос Якова за моей спиной спокоен и серьезен. Я не поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. — Пойдем.
— Я… я пойду. — Захара подходит к Теодоре и сжимает ее руку. — Я подожду снаружи с этим здоровенным головорезом. — Она бросает взгляд через мое плечо, где, должно быть, стоит Яков. — Все в порядке?
Теодора кивает.
Захара переводит обеспокоенный взгляд с Теодоры на меня, но наши взгляды не отрываются друг от друга. Она проходит мимо меня с неловкой гримасой, а затем дверь закрывается, оставляя нас с Теодорой наедине в сыром, тягостном молчании.
Она выглядит точно так же, как я помню, и в то же время совершенно по-другому.
Именно так, как я помню, потому что в ее незабудковых глазах все еще есть то странное качество, нежная мечтательность, подчёркнутая острым умом. Черты ее лица те же, эти неземной красоты черты, этот малиновый рот, где все мои поцелуи хотят жить и умереть, эта кремовая
