ревёт Вин двум мужчинам впереди.
Когда вертолёт поднимается в небо, я смотрю, как Алекс отрывает кусок ткани от своей собственной рубашки и прижимает его к боку Мауро.
— Насколько плохо? — спрашивает Вин.
Алекс качает головой. — Я не врач. Я не знаю…
— Насколько плохо? — с яростью повторяет Вин.
Алекс вытирает предплечьем лоб. — Достаточно хреново.
Вин смотрит на одного из мужчин, управляющих вертолётом, и кричит: — Доставь нас домой, сейчас же!
Домой? Я медленно качаю головой. Ему нужна больница!
Алекс, должно быть, видит страдание на моём лице, потому что говорит: — Доктор Роуз — лучший хирург в мире. Если кто и может это исправить, то только она.
Дрожащими пальцами я отстёгиваю ремень.
— Тебе не следует…
Вин кладёт руку на грудь Алекса, и они смотрят, как я, спотыкаясь, пробираюсь к ним и падаю рядом с Мауро. Я смотрю на него, слёзы затуманивают моё зрение. Его дыхание поверхностное и с каждой секундой замедляется.
— Пожалуйста, не оставляй меня, — шепчу я. Я тянусь к его холодной руке, переплетаю свои пальцы с его и прижимаю тыльную сторону его руки к своей щеке. — Я люблю тебя.
Глава 3
4
Мауро
— Пожалуйста, проснись, Мауро.
Тихая мольба плывёт надо мной, вытягивая меня из глубокого сна, вырывая из темноты, которая меня окружает.
— Я нуждаюсь в тебе.
Эти три тихо произнесённых слова пробуждают мою душу, сжимая моё сердце в крепкой хватке. Мои веки, хотя и тяжёлые и желающие оставаться закрытыми, трепещут и открываются. Я щурюсь, приходя в себя, размытая фигура передо мной становится чётче с каждой секундой.
Красота вторгается в моё зрение, когда Алина — единственное, на чём фокусируются мои глаза. Яркость от верхнего света отбрасывает свечение вокруг её тёмных прядей, заставляя выглядеть как ангел, которого я не заслуживаю.
Мне снится?
— Мауро, — выдыхает она с сильным облегчением, слёзы текут по её щекам. Её дрожащие руки накрывают одну из моих, её хватка крепнет. — Ты был без сознания так долго. Я не была уверена, проснёшься ли ты вообще. Я думала… Я думала, что потеряла тебя, — признаётся она, закусывая нижнюю губу.
Я переворачиваю свою руку, переплетая наши пальцы, поднося соединённые руки к своим губам. Её знакомый аромат немедленно приносит мне утешение.
Она здесь.
И она жива.
Моя жена жива.
Я кладу наши соединённые руки на центр моей груди и кончиком среднего пальца дважды постукиваю.
Тихий всхлип вырывается из неё, и я опускаю её руку, тянусь к её лицу. Моя ладонь скользит по мокрой от слёз коже, обхватывая её щёку. Большой палец вытирает каждую упавшую слезу. Она сжимает моё запястье, тая в моей хватке.
— Никогда больше не делай этого со мной, — шепчет она.
Приподнявшись, я стону, когда острая боль расползается по правой стороне моего торса, но, сделав глубокий вдох, я пробиваюсь через неё.
Ничто не удержит меня вдали от неё.
Мои руки обрамляют её лицо, замечая синяк на её виске в окружении нескольких бинтов. Гнев бурлит в яме моего живота при мысли о том, что кто-то поднял на неё руку, но я не позволю этой мысли поглотить меня. Я не позволю ей победить.
Не тогда, когда я навечно благодарен за то, что она здесь, рядом со мной.
Я припадаю к её мягким губам в поцелуе, смакуя каждую секунду. Её тепло, её вкус, её пульс… Всё это подтверждает, что это не сон и что она действительно здесь.
Её пальцы обхватывают мои запястья, когда она слегка отстраняется.
— Ты не должен быть в таком положении. Ты порвёшь швы.
Я качаю головой.
«Каждый чёртов шов в моём теле может порваться, и это не будет иметь значения».
Я всё равно сделаю всё возможное, чтобы целовать её.
Чувствовать тепло её тела.
Биение её сердца.
Я прижимаюсь губами к её в последний раз и затем, чтобы успокоить её, ложусь обратно, прислонив голову к подушке, не сводя с неё глаз.
Она смотрит на дверь, а затем снова на меня.
— Наверное, мне стоит позвать доктора Роуз, раз ты очнулся. Или, по крайней мере, сообщить твоей семье. Они ужасно волновались, дежурили по очереди, чтобы всегда кто-то был здесь. Сейчас большинство из них, вероятно, спят в коридоре.
Я качаю головой. Прежде чем меня забросают вопросами, мне нужно поговорить с ней.
«Что случилось?»
Она сжимает край кровати, её костяшки белеют.
— Вин подстрелил Казимира в тот же момент, когда Казимир ударил тебя ножом. Всё, что было после, немного смутно. Всё, что я видела, — это кровь вокруг тебя. Было так много крови… — Её слова обрываются, когда она выглядит потерянной в мыслях, но быстро качает головой. — Твои братья и кузены вытащили нас оттуда, привезли тебя сюда, в клинику доктора Роуз. Это было три дня назад.
Я здесь три дня?
Мои глаза пробегают по её лицу, замечая тёмные круги под глазами. Ясное указание на то, как мало она спала последние несколько дней.
«Ты была здесь всё это время?»
— Я… — Она делает глубокий вдох. — Я распределяла время между тобой и моим отцом, но я… я не могла оставить твою сторону больше, чем на несколько минут.
«Где ты спала?»
Она тычет большим пальцем через плечо. — Я использовала тот стул.
Мои брови хмурятся, когда я вижу маленькое кресло-качалку в углу комнаты с одеялом и подушкой на нём. Совершенно неподходящее для того, чтобы она на нём спала.
— Почему ты переживаешь за меня, если это тебя ударили ножом?
«Потому что я волнуюсь».
— Я в порядке, — тихо говорит она, пытаясь убедить меня.
Но я не ведусь на это.
Ни на секунду, зная, через что она прошла.
Или, по крайней мере, зная частично.
Я изучаю её мгновение, затем спрашиваю: «Что случилось с Казимиром?»
— Он жив. — Она с трудом сглатывает. — Твои братья держат его.
Всё между Васильевыми и нами до сих пор было детской игрой.
Потому что, когда я убью его, война официально начнётся.
И я могу только надеяться, что мы все пройдём через это целыми.
«А где твой отец?»
— Он на несколько комнат дальше. С ним всё в порядке. Просто напуган.
Её взгляд встречается с моим, и я удерживаю его, наблюдая, как её
