Комбриг Гудков, выходя из палатки и мельком окинув своим взором Шныркевича, только хмыкнул, ничего не сказав ему о его «казацком положении». Гудкову в этот день нужно было съездить и побывать в третьем отряде у Деева Дмитрия. Комбриг тоже оседлал коня и пригласил Шныркевича поехать вместе с ним. И вот что рассказал мне потом Гудков об этой поездке:
— Едем мы с ним по лесу, он впереди меня, а я следом за ним. И вижу, что он нет-нет вытащит из ножен свою саблю и хочет, видно, мне показать — это донскому-то казаку! — что он «старый рубака». А сам, как я чувствую, в своей жизни эту саблю и в руках ни разу не держал. Это, видно, он только в первый раз подцепил ее к своему ремню. Ну, у нас в партизанах были кавалеристы такие, как лейтенант Александр Евсеенко. Может быть, и он мог привезти саблю себе домой, а может быть, кто другой подарил ему саблю, я этого не узнал. Но, так или иначе, эта сабля оказалась в руках у Шныркевича. Так вот, мы едем, он впереди, я за ним, а за мной — мой ординарец. А он своей саблей, знаешь, фасонит и рубит веточки у сосен, а они падают то вправо, то влево. И продолжает показывать такую свою лихость, что он такой храбрый казак и что может рубать. А я сижу в седле и про себя усмехаюсь. Ехали мы так, ехали, проехали лес, потом поехали полем, затем въехали в следующий лес, и показалась полянка в лесу. Я подъехал к нему и поехал рядом с ним.
— Слушай, Петр! — обратился я к нему. — Что ты хвастаешься этой саблей? Закинь ты ее или положи до лучших времен. Ну, ты же ничего не можешь рубить саблей, да и держишь ее в руке неправильно. Веточку срубить можно и простой палкой, а не только саблей.
Тогда он возмутился и вскрикнул:
— Да я этой саблей! Да я любому фашисту ею голову отрублю!
— Не возмущайся, Шныркевич! Этой саблей ты даже овечке голову не отрубишь, не только фашисту.
— Я!
— Да, ты, Петр Шныркевич, командир отряда. Но не отрубишь саблей голову овечке.
— Споришь?!
— На что?
— Да вот, видишь, какая у меня кожаная куртка, на меху с воротником. А у вас, товарищ комбриг, пальто. Если я не отрублю овечке голову, то отдам вам куртку. А если отрублю, вы отдадите мне пальто.
Я знал, что он не отрубит, поэтому согласился на этот спор.
И вот мы приезжаем в отряд к Дееву. И, черт его знает, как назло, вижу, что у него в лагере к сосне привязаны две овечки. Мы слезли с коней, и я показываю Шныркевичу на этих овечек:
— Ну что, Шныркевич, вот, пожалуйста, руби!
Он выхватывает саблю, подходит к овечке, размахивается и как рубанет ей по шее… А овечка поворачивается и произносит: «Бэ-э…» Шныркевич совсем опешил, а я ему говорю:
— Смотри! Она говорит тебе: «Дурак!»
Он совсем остолбенел и никак не поймет, что же случилось. Так рубанул, а овечка стоит. Он смутился перед всеми партизанами, стоящими вокруг нас и наблюдающими за этой интересной картиной. Да к тому же вспомнил, что проиграл пари и надо свою куртку отдавать комбригу. Некоторое время он никак не мог сообразить, что же ему теперь делать. А потом нашел выход из создавшегося положения:
— Хмы… Ну, уж если я не отрубил, так, значит, никто не отрубит.
— Ну почему же. Донские казаки раньше рубали и не таких овечек.
— А! То донские казаки. А вы-то отрубите?
— Не знаю, Петя, отрублю я или нет, но я не спорил на это с тобой. Если даже я и не отрублю, так от этого не пострадаю, пальто мне не придется снимать и отдавать тебе. Такого уговора у нас не было.
— А ну-ка, возьмите саблю и попробуйте сами! — сказал он.
Я видел, как он рубил саблей овечку. Он ударил ее серединой сабли, а может быть, и около самой ручки, поэтому удар, притом тупой саблей, был очень слабый и только поранил овечку. В свое время, когда я еще был курсантом в полковой школе, нас там немного учили этому делу. В неделю у нас было два часа занятий по рубке. Я вспомнил, что рубить этой саблей нужно на четверть или на полторы от конца сабли, да еще с потягом, так, чтобы удар был как можно сильнее. Ну, конечно, мне не приходилось испытывать саблю на живом теле человека или животного, но мы там рубили лозу, чурку, и я тоже не хуже этого Петьки этой саблей сбивал веточки с деревьев. А потом я подумал, что ничего не теряю и можно попробовать добить эту овечку, а то, чего доброго, она сдохнет от раны. Пальто мне все равно не снимать, а куртка Петькина досталась мне.
— Давай саблю! — решительно сказал я.
Я подошел по всем правилам, как нас учили в полковой школе, и рубанул. Голова овечки повисла. Я ей перерубил позвоночник, но не до конца отрубил голову, так как сабля была совсем тупая. Овечка свалилась замертво. Вытерев с сабли кровь, я заложил ее в ножны, и мы все вместе пошли от места «казни» овечки. Зашли мы к Дееву в шалаш. Там нам дали пообедать. Я обговорил с Деевым все нужные дела и вышел из шалаша, сказав Шныркевичу:
— Ну, Петька, давай твою куртку!
— Товарищ комбриг, доедем до нашего отряда, и я отдам вам куртку, а сейчас же холодно, — ответил он.
На дворе было совсем тепло, и, конечно, куртка ему была не нужна. Но как же ехать ему без куртки, это же позор. Тогда я ему говорю:
— Ничего не знаю! Сейчас же снимай куртку, а как ты там поедешь, черт с тобой, это не мое дело! Ты проспорил, ну и снимай ее!
— Товарищ комбриг, давайте мы доедем до нашего отряда. Я же отдам вам эту куртку.
— Ну ладно. Поедем в отряд. Ты поедешь в куртке, но только вот с каким условием: ты эту саблю закинешь и не будешь больше позориться. Ты же ничего не умеешь ей делать, зачем ты ее носишь?
После такого позора, который испытал Петр Шныркевич в отряде у Деева, он больше не носил этой сабли.
Такие веселые минутки как-то скрашивали нашу тяжелую и очень тревожную партизанскую жизнь. Комбриг Гудков был любимцем в нашей бригаде, и партизаны прощали ему все его причуды и шутки.
* * *
После пасмурной, дождливой погоды снова на небе заиграло солнце, всю облачность разогнало, и наступила теплая солнечная погода.
Штаб бригады решил перебазироваться вместе со всеми поближе к железной дороге Минск — Орша, в Пасмурский лес, который находился примерно в 18 километрах от нее. Тем самым штаб бригады пытался облегчить передвижение групп подрывников от партизанской базы до железной дороги. Всю ночь мы двигались большой колонной, растянувшейся почти на километр. Тут шли и пешие партизаны, и двигались повозки, нагруженные разным партизанским хозяйством и боеприпасами. Наш отряд разведчиков двигался в конце всей колонны, и только несколько разведчиков верхом на конях двигались впереди нее. Мы прошли Лавреновичи, Замошье, Черноручье и рано утром добрались до Безделицы. В этой деревне был сделан короткий привал.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
