— Мы еле-еле вас разыскали. Вот что, хлопцы, я сейчас найду комбрига, и мы с вами поедем на наше старое место под Лавреновичи. Мы наблюдали, как этот фашист вас бомбил и обстреливал из пулемета.
— Ну, все тут живы и здоровы остались? — осведомился он.
— Пока все хорошо, только страху натерпелись, — ответили, улыбаясь, наши девушки.
Поздно вечером мы со своим отрядом переехали обратно под Лавреновичи. Еловый лес, как старых знакомых, хорошо укрыл нас от фашистской авиации. Командованию бригадой тоже надоели эти ежедневные налеты, и вся бригада перебралась на новое место, в большой и густой лес под Прусиничи. Самолеты противника прилетали на Бук и теперь, но они продолжали бомбить и обстреливать наш бывший лагерь под Монастырем, где партизан уже несколько дней не было. Утром следующего дня Агапоненко снова собрался поехать, но теперь уже в штаб бригады. Весь день он пропадал там и только ночью вернулся к себе в лагерь.
Когда Николай приехал в штаб бригады, то доложил комбригу, что, по его разведданным, в Обольцах сейчас остался очень малочисленный гарнизон, не более 50 немцев вместе с полицией, а до этого в нем было 250 человек. Остальные 200 человек были подняты по тревоге и на машинах уехали в сторону Толочина. Возможно, их отправили в Бегомльский район, на помощь карателям.
— Товарищ комбриг, сейчас самый подходящий момент разгромить этот гарнизон, — предложил Агапоненко.
— Да, это было бы очень хорошо. Посмотрите по карте, — предложил он, разложив карту в штабной палатке перед Агапоненко и Руколем. — Обольцы, это узел шоссейных дорог, — продолжал он, — через этот гарнизон проходят три дороги. Немцы до сего времени крепко защищали его. Слушай, Николай, — обратился Гудков к Агапоненко, — но в Клебанях тоже стоят немцы. Это же совсем рядом от Оболиц.
— Я проверил, Николай Петрович, там сейчас тоже всего 80 человек осталось. Но если мы неожиданно нападем на Обольцы, то гарнизон в Клебанях нам уже будет не страшен. Мы его просто заблокируем на некоторое время.
— Хорошо, я согласен, — заявил Гудков. — А теперь давайте втроем тщательно разработаем план проведения операции и завтра во второй половине дня приступим к ее выполнению. Нужно спешить, пока не вернулись в гарнизон немцы.
После этого совещания первым из штабной палатки вышел Агапоненко. Он случайно заметил в наступающей темноте вечера, как какая-то очень знакомая фигура отпрянула от штабной палатки в густой ельник, который находился почти рядом с ней. Увлеченный мыслями о будущем сражении с гитлеровцами, он не придал этому никакого значения и, вскочив в седло своего коня, помчался в лагерь. По дороге к лагерю его мысли, вначале занятые планом предстоящего боя, неожиданно переключились на встречу с женой Шурой.
— Коля! У нас с тобой будет ребенок, — сказала она день назад.
— Что ты сказала? — переспросил он.
— Родной мой, я забеременела, и у нас будет ребенок.
— Как же так, мы же с тобой остерегались. Ты, может, ошибаешься?
— Нет, Коля, меня все время тошнит, и мне как-то не по себе. Я говорила с Лизой Евсеенко, и она подтвердила это.
— Эх, Шура, как мне хочется, чтобы у меня был маленький сынишка, мой будущий помощник. Я был бы несказанно рад этому.
— Да, и я тоже была бы рада ребенку, но что нам тогда делать в отряде, когда родится ребенок? Маленькому же нужен уход, молочко, кашка, а где мы все это возьмем здесь, на болоте? А если немцы на нас нападут, что тогда будет с нами?
— Ты, Шура, права. Но что же делать?
— Лиза посоветовала, пока еще не поздно, сделать аборт. Врач знакомый, женщина, у нас имеется.
— Но это же очень опасно, Шура, ты можешь погибнуть, что я тогда буду делать один?
— Ой, Коля, как-нибудь я выкарабкаюсь из этого и не умру. — И Шура, прижавшись к груди Николая, зарыдала.
Вот теперь, сидя в седле медленно идущего коня, Агапоненко думал о превратностях судьбы, о том, что надо выносить смертный приговор будущему сыночку, проклинал Гитлера и всех немцев, которые пришли на нашу землю и испортили всю нашу жизнь. И глухой стон, похожий на сдержанное рыдание, вырвался из его груди.
Утром Агапоненко, хмурясь, вышел из своей палатки и, увидев меня, сообщил неожиданную новость:
— Ну вот, комиссар, наши бригады опять разъединились. По рации из Центрального штаба партизанского движения нам сообщили, что объединение бригад нам не разрешено и что комиссаром нашей бригады утвержден Игнатович Федор Петрович. Обещают нам в скором времени прислать радиста с радиостанцией.
— Что-то они долго нам шлют этого радиста. Обещали его прислать еще зимой, а до сих пор нет. Как бы опять не обманули, — усомнился я.
— Ну, теперь пришлют, — твердо заявил Агапоненко. — Раньше у нас не было настоящего комиссара бригады, а теперь есть, и все должно измениться к лучшему.
— Будем надеяться.
— Да, комиссар, хочу тебе вот что сообщить. Сегодня после обеда мы уходим на задание. Но ты останешься в лагере. С тобой останутся наши девушки и двое разведчиков, а также Голиков Саша. Он еще болен, и ему нельзя идти с нами. Если здесь что случится, у вас есть кони и повозки, тогда оставьте наш лагерь и уходите в лагерь бригады.
— Я все понял, товарищ командир. А вы надолго уходите?
— Дня на два, а может быть, и на три.
* * *
Агапоненко, забрав с собой разведчиков, уехал. Через некоторое время в лесу они соединились с отрядами, идущими на разгром фашистского гарнизона в Обольцах.
В полночь отряды бригады оцепили соседнюю с гарнизоном деревню Неклюдово, а потом и сами вошли туда. Все было тихо, и ничто не предвещало плохого. Гудков приказал штабу расположиться в доме у Ивана Корнеева, которого хорошо все знали. Решили там отдохнуть, чтобы на заре начать бой. Радушный хозяин дома со своей хозяйкой организовали ужин, а ординарец комбрига Данченко достал из полевой сумки трофейную флягу с крепким самогоном. За ужином хозяин дома крепко выпил и развязал свой язык:
— Слушай, комбриг, куда это вы своих партизан ведете?
— Чудак ты человек. Кто же скажет, куда мы идем. Это же секрет.
— Ну вот что, можете мне и не говорить этого, если секрет. Я и так все знаю. И не только я, но и вся деревня знает, куда вы идете. Пойдите, пойдите туда. Немцы всю ночь подвозили на машинах пехоту, пушки и минометы, даже есть танки.
— Что ты говоришь? — изумился Гудков. — Это что же, все, что ты нам сказал, правда?
— Да, правда! Можете проверить, пока не поздно.
— Вот это да! — тяжело вздохнув, сказал Гудков и решительно приказал: — Агапоненко! Сейчас же разведайте положение дел в немецком гарнизоне, только будьте осторожны, не нарвитесь на засаду.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
