и дело кидают по сторонам настороженные взгляды. Все улицы перекрыты отрядами конницы, на всадниках полная броня, забрала их шлемов опущены, на ветру развеваются стяги с британским леопардом. Крыши окрестных домов густо усыпаны лучниками, тетивы натянуты, перед каждым из стрелков выложен десяток стрел с бронебойными наконечниками. Посередине оцепленного квадрата высится гигантский деревянный столб, у подножия которого маленькой пирамидой сложена груда сухих поленьев, обильно политых маслом.
Я бреду сквозь оцепление, небрежно распихивая солдат плечом, а те и не замечают, что рядом посторонний. От моих толчков англичане испуганно шарахаются в сторону, а после натужно скалят гнилые зубы, как бы показывая, что все у них в порядке.
Справа от меня оцепление раздается в стороны, и на площадь медленно въезжает телега. На ней, прикованный за руки, стоит человек в желтом плаще еретика, капюшон накинут на лицо. Телега останавливается, человека снимают с повозки, двое дюжих кузнецов сноровисто приклепывают тяжелые цепи к толстым металлическим кольцам, вбитым в столб. Человек выпрямляется во весь рост, резко мотая головой, он пытается скинуть капюшон. Громкий вздох морской волной прокатывается по площади, англичане во все глаза уставились на приговоренного к смерти.
В их взглядах перемешаны ненависть и страх, некоторые украдкой плюют через плечо и крестятся, будто ожидая, что пленник вот-вот обернется птицей и взмоет ввысь. Толстые священники в длинных белых рясах гнусаво бормочут что-то себе под нос, не отрываясь от толстых книг в кожаных переплетах.
Я осторожно приподнимаю капюшон пленника, и сердце, замерев на пару секунд, начинает колотиться как бешеное. Женщина, прикованная к столбу, очень худа, лицо бледное и изможденное, под глазами синяки. Расширившиеся зрачки мечутся по толпе, ожидая найти сочувствие, но люди, собравшиеся на площади, готовы растерзать пленницу на месте.
— Жанна, — ошеломленно шепчу я, а затем кричу во весь голос, да так, что публика, явившаяся на казнь, испуганно вздрагивает: — Жанна!
Стоящий возле девушки упитанный священник с жестким, словно вырубленным из камня лицом властно вскидывает руку, поднявшийся вихрь тараном бьет меня в лицо, отбрасывая аж за край ограждения. С диким ревом я проламываюсь обратно к костру сквозь строй солдат, которые на этот раз встали непреодолимой стеной. Ноги двигаются так медленно, будто я иду под водой. Самый важный из святых отцов что-то спрашивает у Жанны, в ответ она трижды мотает головой, поначалу решительно, затем явно колеблясь, и наконец так твердо, будто ставит точку. Поджав тонкие губы, священник пожимает покатыми плечами, заплывшие жиром глазки пылают ненавистью. Отвернувшись от прикованной к столбу девушки, священник важно объявляет что-то собравшимся.
Да что тут происходит, почему я ничего не слышу? Нагнув голову, я подбираюсь все ближе, изо всех сил прошибая неподатливый воздух, а когда вскидываю глаза…
— Нет, — шепчу я сквозь слезы. — Не надо! — Вспугнутые вороны вспархивают с крыш, мой крик теряется в радостном вое англичан.
Они громко смеются, тыча пальцами в пылающий костер, где в разгорающемся пламени бьется Жанна. И только теперь я начинаю слышать ее.
— Крест! Дайте мне крест! — молит Дева.
Ее прекрасные зеленые глаза наполнены страхом, британцы верно все рассчитали: Жанна не боится смерти, но умереть вот так, без покаяния и даже без креста… Звери!
Я срываю с груди крест и что есть сил бегу к ней, но кто-то опережает меня. Один из английских солдат, отбросив копье, гигантскими прыжками летит к пылающему костру. Лучники на крышах шевелятся, вбивая в спину бегущего одну стрелу за другой, но он упорно переставляет ноги, приближаясь к Орлеанской Деве. Шаги его замедляются, но тетивы луков продолжают звонко щелкать, расцвечивая кольчугу все новыми и новыми перьями.
С отчаянным криком воин делает последний шаг и сует руку в пламя, огромная, как лопата, ладонь охватывает тонкие пальчики Жанны, с силой вкладывая в них простой кипарисовый крест. Жизнь оставляет воина в тот же момент, что и Деву, он грузно рушится навзничь, разбросав руки в стороны. Левая обгорела до локтя, огоньки продолжают весело кусать одежду, из рукава правой выглядывает культя.
Я подбегаю к павшему, ревущее пламя с силой бьет в лицо.
Опустившись на колени рядом с воином я тихо говорю:
— Спасибо, Пьер!
Баварский великан уставился в небо неподвижными глазами, нижняя челюсть выдвинута вперед, лицо покойно, он до конца исполнил свой долг.
— Вот ты и пригодился ей, брат, — говорю я мертвецу.
— Недаром ты дважды меня щадил, — молча отвечает Пьер де Ли.
Я закрываю ему глаза и оборачиваюсь к набегающей толпе. Враги только что увидели меня и готовы разорвать на части. Сорвав с пояса баварского рыцаря меч, я с бессвязным воплем ненависти кидаюсь им навстречу. Жить мне больше незачем, осталось достойно умереть.
Я очнулся, ощущая необычную слабость. Жанны больше нет, я знал это совершенно точно. Последние годы я жил только мыслью о ней, но теперь девушка умерла. Как там шепчут, соболезнуя: «Вам придется научиться обходиться без нее. Теперь она, несомненно, пребывает на небесах, в окружении сонма ангелов».
В царящей вокруг меня мертвой тишине что-то громко скрипнуло, я с трудом расцепил сведенные судорогой челюсти и судорожно вздохнул. Скорчившись в абсолютной тьме, в глухом каменном мешке глубоко под землей, я обхватил себя руками. Тело била сильная дрожь, словно окружающий камень решил высосать из меня жизнь не по капле, как прежде, а взять все сразу. Широко распахнутыми глазами я всматривался в темноту перед собой, с жадностью вспоминая наши недолгие встречи.
Вот я вижу Жанну в первый раз, еще в образе юного воина. С секирой в руке она бьется сразу против троих. А вот графиня Клод Баварская возмущенно разглядывает драного кота, что предпочел мою компанию обществу хозяйки. Надежда Франции Жанна д'Арк смеется и хмурится, задумчиво морщит лоб и надменно разглядывает столпившихся вокруг нее дворян. Плачет… нет, это для нее нетипично. А вот я всю ночь сижу у ее постели. Дочь Орлеана серьезно ранена и мечется в бреду, а я осторожно удерживаю девушку, когда она пытается вскочить. Дарит мне платок, кидает на меня прощальный взгляд, кричит и бьется в огне, умоляя дать ей крест…
Я рыдал, я выл, я бился о холодный камень темницы, но тюремщикам было все равно, и никто не пришел меня утешить. Да и было ли кому дело до забытого всеми послушника, которого заточили в подземном каменном мешке суроволицые францисканцы? А затем я осознал простую истину: лгут те, кто заверяет, будто каждый человек — центр собственной вселенной. Нет никаких личных мирков, есть лишь один, и он весьма жесток. И
