знаю, я ведь еще успел застать дряхлых дедов, что брали тех, настоящих тамплиеров. Такое рассказывали!
— Деды тебе расскажут, — поджимаю я губы. — У тебя ум за разум зайдет от их откровений, после чарки любой из них семерых англичан завалит одной левой. Одно непонятно, отчего не мы Британию топчем, а они наши земли захватывают.
В конце концов мне все же приходится выслушать его откровения. Многое из того, что я узнаю, для меня внове. Например, то, что на груди тамплиеры носили кусок льняной веревки, что означало неразрывную их связь с неким существом Бафометом, странным созданием с женской грудью и головой козла. И была та веревка вроде как оселедец у казаков, за который Бог должен был выдернуть их из океана огня в конце мира, только вот спасать храмовников должен был вовсе не Господь. Многочисленные изваяния Бафомета инквизиторы обнаружили в сотнях тайных святилищ, многие из них были окроплены свежей человеческой кровью. И вообще, Бафомет — анаграмма слова «Мессия», то есть тот, кто явится в мир и подчинит его своей воле, преданных вознаградит, противников низринет.
— Не понял! — строго говорю я.
Что-то Жак совсем разволновался, брызжет слюной, машет руками.
— Если церковь и так открыто предсказывает приход Иисуса, можно сказать, ежедневно трубит об этом на всех перекрестках, то какого такого Мессию ожидали тамплиеры?
Жак криво улыбается:
— Доходит помаленьку?
— Антихриста?! Так ты хочешь сказать, что против них ничего не фабриковали?
— А зачем? — вскидывает тот брови. — Больше того, когда дворянин становился тамплиером, туда сразу же записывали и всю его семью. Вступившие получали такие льготы, что никто и не думал протестовать, все дружно хлопали в ладоши. А затем так же беспрекословно топтали распятие, лили человеческую кровь на тайные алтари, предавали и убивали. Когда инквизиторы начали разбираться, запачканными в грязи оказались такие имена, что по личному приказу короля Франции Филиппа Красивого материалы судебного процесса пришлось засекретить!
Две следующие недели я только и делал, что ел, спал и гулял, еще через неделю начал совершать короткие конные прогулки, день ото дня они становились все длиннее. Тогда же я попросил и получил оружие: меч и привычные мне метательные ножи. Когда же я счел, что достаточно уже окреп, то попросту не вернулся. С кривой ухмылкой я вспоминал обещания Кёра о непременном моем помиловании, едва лишь я сотворю чудо и справлюсь с врагами Франции.
Да пошли вы к черту вместе с подаренным мне поместьем в Нормандии, да и мои дворянские права засуньте куда поглубже! Так далеко, чтобы лишь опытный проктолог смог разглядеть. Ничего мне от вас не надо, и делать я для вас ничего не собираюсь!
В кошеле позвякивали полсотни золотых монет, позаимствованных у Жака Кёра, путь же мой лежал в славный город Руан, где английские прихвостни два месяца назад сожгли одну юную девушку.
Низкое небо затянуто тучами, второй день подряд не переставая моросит холодный дождь, улицы вечернего Руана словно вымерли. Я медленно бреду вперед, старательно огибая глубокие лужи и кучи гниющего мусора, край рясы заботливо придерживаю. Ненавижу, когда одежда пачкается всякой дрянью. Мне не требуется факел или лампа, я и так прекрасно вижу в темноте, спасибо бывшему наставнику за год, проведенный в подземном каменном мешке. А еще, как говорится в одном детском стишке, «теперь я нюхаю и слышу хорошо».
Нужный мне дом стоит в самом конце улицы Кожевенников, позади него находится небольшой пустырь, по колено заваленный мусором. Я громко стучу, затем еще и еще раз. Скрипят половицы, входная дверь с силой распахивается, в мой живот упирается арбалет. Я поднимаю глаза от острого наконечника стрелы, давящего мне прямо в солнечное сплетение, на широкоплечего детину с опухшим лицом, владельца арбалета. Когда мой кроткий взгляд встречается с его глазами, налитыми кровью, я приятственно улыбаюсь.
— Кого там принес нечистый? — рявкает он басом. Изо рта моего собеседника воняет едким запахом какого-то пойла и гнилыми зубами, в густой бороде полно крошек, волосы не чесаны, грязная одежда благоухает застарелым потом.
Незаметно поморщившись, я елейно говорю:
— Я мирный служитель Господа нашего, брат Робер. А вы, если не ошибаюсь, городской палач Руана, мэтр Фуго?
Отпихнув меня в сторону крепким плечом, палач выглядывает наружу и, не обнаружив там никого живого, успокаивается.
— Проходите, святой отец, — говорит он. Короткий коридор тут же переходит в небольшую комнату, обставленную без изысков: обеденный стол, три стула с деревянными спинками и комод. Судя по обилию пустых кувшинов и полному отсутствию закуски, палач в запое. Мэтр Фуго молча наполняет два деревянных кубка, один пихает ко мне, второй осушает одним глотком. Я подношу было кубок к губам, но тут же отставляю его в сторону. Пить подобное барахло может только горький пьяница.
— Ну, чего надо? — переходит к делу палач.
— Я послан храмом Святой Екатерины, что в Фьербуа, — признаюсь я. — Братию интересует, правда ли, что это вы сожгли ведьму Жанну? И хотелось бы из первых уст узнать, присутствовали ли при казни черти, хохотали ли они, утаскивая заблудшую душу в ад, ну, вы понимаете?
Палач вновь наливает себе кубок, на сей раз позабыв про гостя. Выпив, он коротко приказывает:
— Выметайся вон.
— Как это? — хмурю я брови.
— А так! — гневно заявляет палач, а затем вскакивает и, потрясая перед моим лицом литыми кулаками, кричит: — Мне стыдно, понимаешь? Я ночей не сплю, вспоминаю, как она умирала. Я даже в церковь каждое воскресенье стал ходить, а на деньги, что мне заплатили за казнь Девы, купил книгу с молитвами! — Мэтр Фуго машет рукой куда-то за спину, в голосе его крепнет негодование. — А вы все ходите, все расспрашиваете!
Палач крепко хватает меня за грудки и быстро шепчет, брызжа слюной:
— Это все ошибка, понимаешь? Никакая она не ведьма! — Лицо его темно, в глазах страх и раскаяние, толстые губы дрожат. — Дева так страшно кричала, а когда она наконец замолчала, из пламени костра вылетела белая голубка и полетела прочь.
Мэтр Фуго разжимает руки и, повернувшись ко мне спиной, глухо, еле слышно бормочет:
— Тогда-то я и понял, что это ошибка. Ошибка! Проклятая чертова ошибка! Она и в самом деле была святой, а я — проклят!
Вот и развеялась последняя надежда на то, что каким-то чудом Жанне удалось остаться в живых. В мое время существовала легенда, будто бы Орлеанской Деве удалось спастись, и она вновь воевала против англичан. Увы, это оказалось всего лишь сказкой, уж палачу-то виднее, кого он казнил на самом деле! Я бесшумно встаю, голос
