мой холоден как лед:
— Вижу, ты раскаиваешься, братец Фуго.
— Да! — стонет тот, закрыв лицо руками.
— Это хорошо, — рассудительно говорю я. — Тогда умри без мучений, сволочь!
Два быстрых шага, точный удар в висок, и я укладываю бесчувственное тело на пол. В сундуке, стоящем в углу, отыскивается подходящая веревка, уже с петлей, все как полагается. А что еще, спрашивается, взять с работы палачу? Я перекидываю веревку через стропила и с натугой приподнимаю тело. Когда разжимаю руки, палач на мгновение приходит в себя, но бьется в петле недолго и вскоре замирает. Я опрокидываю табурет, нахожу купленный им требник и кладу его прямо на стол.
— Похоже, тебя замучили угрызения совести, дружок, — говорю я на прощание. — Желаю вечно гореть в аду! — затем я выхожу, аккуратно притворяя за собой дверь.
А что, не самая плохая эпитафия, как вы считаете? Жаль, что я не могу разделаться с обоими подручными мэтра Фуго, боюсь, эпидемия смертей, разразившаяся в одном маленьком коллективе, может вызвать подозрения. Но ничего, со временем дойдет очередь и до них!
До своей гостиницы я добрался в облике обнищавшего дворянина, рясу выбрасывать не стал, аккуратно уложил в седельную сумку. Жизнь — штука сложная, кто знает, когда ряса вновь мне пригодится? В комнате я не раздеваясь рухнул на кровать, та жалобно заскрипела. До самого утра я лежал без сна, вспоминая Жанну, а в ушах все звучал предсмертный хрип мэтра Фуго.
Не верьте тем, кто заявляет, будто палач вовсе не виновен в том, что творит, он, мол, просто орудие. Сущие глупости, право слово, и мне непонятно, как взрослые люди могут их повторять! В очень старом анекдоте говорится, что теоретиков у нас много, а вот исполнителей не хватает. Брезгуют нормальные люди убивать, вот и находятся всякие подлецы, казнящие за деньги! Так что мало ли кто приговорил, первым должен ответить тот, кто исполнил!
Но, странная вещь, воздав палачу по заслугам, я не почувствовал облегчения. Да, я все сделал правильно, по старому закону, когда зуб за зуб, а жизнь за жизнь. И тем не менее…
Порозовели верхушки деревьев, требовательно замычали коровы, исполнил арию петух, и лишь тогда я ощутил, как медленно спадает напряжение, а веки наливаются тяжестью. Громко затопали слуги, загрохотали рассыпанные дрова, с улицы донеслись пронзительные голоса торговцев всякой мелочью, и я наконец-то провалился в сон. Что снилось, не помню, хоть убей, но к полудню я проснулся с твердым ощущением, что мне все встало поперек горла. Во Франции, Англии и Баварии я объявлен вне закона, потерял любимую девушку и работу, в которой преуспевал. До самого вечера я сидел, тупо уставившись в стену, и лишь когда понял, что мысли в сотый раз скользят по одному и тому же кругу, резко встал.
— Что ж, — с горечью пробормотал я. — Мечтаем мы об одном, но жизнь вносит коррективы. Так я и поступлю!
В книжную лавку я успел перед самым закрытием. Продавец, седовласый мужчина с острыми глазами лучника, вручил мне лист желтоватой бумаги и пузырек чернил, а мальчишка при гостинице осчастливил добрым десятком гусиных перьев. Закрывшись, я долго чиркал по бумаге, а уже с утра лучший кузнец Руана задумчиво чесал затылок, с сомнением вглядываясь в чертежи.
— Что это такое? — буркнул он наконец.
— Кое-какие инструменты, необходимые в работе лекаря, — пояснил я. — Ну что, справишься?
— За все — пару золотых ливров, — решил наконец мастер. — Через три дня приходи за своими загогулинами.
Я молча кивнул, прощаясь не столько с кузнецом, сколько с теми годами моей жизни, когда я оберегал царственных особ, проникал в охраняемые крепости и спасал принцесс. Хватит, навоевался, сейчас я как никогда остро понимал смысл выражения «штыки в землю».
Я в очередной раз полностью сменил облик, превратившись из дворянина в мелкого торговца, и уже через неделю отправился в восточную часть королевства, вместе с купеческим караваном. Так не только безопаснее, но и веселее. Я долго выбирал место, где можно было бы осесть, пока не обнаружил городок Морто. Ему не исполнилось и века, вокруг раскинулись обширные густые леса, пара болот и уйма озер. Чего еще надо человеку, по самое не хочу наигравшемуся в войну, чтобы перевести дух и попробовать в себе разобраться?
Я приобрел небольшой дом на самой окраине городка и с разрешения магистрата вновь занялся медициной. Постепенно мое бурное прошлое начало забываться. Я уже не вскакивал по ночам от малейшего шороха за окном и по уши углубился в лечение больных, благо практики хватало с избытком. Так я встретил свое тридцатилетие, вновь вернувшись к тому, с чего начал. Я и забыл, как это приятно, когда не надо убивать, взрывать и поджигать. Приготовление лекарств, перевязки, накладывание шин при переломах и ушивание ран заняли все мое время.
Я принимал роды, лечил пневмонии и артриты и всерьез подумывал, не пора ли заняться противооспенными прививками. Я много гулял по окрестностям, общался с соседями и лишь в одном вопросе проявлял полнейшее равнодушие: смотреть не мог на женщин. По сравнению с покойной Жанной все они казались мне блеклыми и неживыми. Моя несчастная погибшая любовь была настоящей женщиной, сгустком яркого огня, остальные же все словно куклы, сделанные из картона.
Чем сильнее местные девицы и мамаши проявляли ко мне интерес, тем больше сил я тратил на то, чтобы отбиться от ненужного внимания. Наконец я сообразил, как надо поступить, и на воскресных посиделках в таверне «Сом и улитка» под большим секретом поведал одному из завсегдатаев о своей беде. Якобы три года назад я был ранен таким пикантным образом, что после того ничего уже и не можется. Военная хитрость помогла, и женщины мигом переключились на поиск иной добычи.
В подобных заботах прошел почти год, а затем мирная жизнь подошла к концу, и началось все, как ни странно, со сбора лекарственных растений.
Все-таки травы — страшная сила, порой достаточно одной затяжки, чтобы жизнь твоя изменилась полностью и бесповоротно. А иногда не требуется даже и такой малости.
Глава 5
Июнь 1432 — июль 1432 гола, Франция: месть — мое ремесло
Итак, жизненный круг завершился, и я опять вернулся к почтенной, пусть и хлопотной работе лекаря. Я тщательно похоронил воспоминания о четырех годах смертоубийств, даже внешне постарался измениться. Отпустил бороду, волосы стал стричь под горшок, на людях ходил сутулясь, говорил тихо, не поднимая глаз на собеседника. Вряд ли кто из прежних знакомцев опознал бы подающего надежды
