в мои же мешки. Не проходит и трех минут, как я стою перед ними в костюме Адама. Разбойники теряют ко мне всякий интерес, я, уже никому не нужный, делаю несколько шагов вперед и замираю, почуяв запах свежей крови. За большим развесистым кустом прямо на обочине лесной дороги лежат два мертвых тела. Мужчина и женщина, оба преклонных лет, раздеты догола, земля под ними влажная от крови.
Я закусываю губу. До сих пор в Лотонском лесу действовали всего две разбойничьи шайки, но чтобы архаровцы Каторжанина Бьеко или Толстого Луи убивали женщин, такого я не слышал.
Откуда взялись эти отморозки? Да какая, собственно, разница, остался жив — и будь доволен.
Глубоко вздохнув, я обхожу тела, кусты впереди трещат, и прямо на меня с криком выскакивает девчушка лет одиннадцати в сером испачканном платье. Губы ее трясутся, руки прижала ко рту, в широко распахнутых глазах отчаяние.
Меня грубо отталкивают в сторону, и рыжеволосый британец с хохотом ловит беглянку за руку. Следом за ней из кустов с грязной бранью вываливается пятый член банды, мужчина средних лет с широким выпуклым лбом, расплющенным носом и черными навыкате глазами.
— Зачем вам ребенок? — громко спрашиваю я. — Отпустите ее.
Я говорю спокойно, не прошу, не требую, просто высказываю свою точку зрения.
— Ясно зачем, — гнусно ухмыляется широколобый, демонстрируя редкий частокол почерневших зубов, деловито командует британцу: — Тащи ее на поляну. Ну, сейчас будет потеха!
— Пошел прочь, пока жив! — пинает меня вонючий.
Сапоги у него тяжелые и силы не занимать, вот только никто и никогда не учил его бить ногами, а потому я с легкостью уворачиваюсь. Глаза разбойника наливаются кровью, он делает шаг вперед и цепко хватает меня за плечо. Хватка у дезертира просто стальная, не вырвешься, и я послушно шагаю навстречу, так что эта вонючая туша заслоняет меня от прочих негодяев.
— Сейчас уйду, — рычу я, оскалив зубы. — Вот только для начала проведу среди вас разъяснительную работу!
Блажен кто верит, будто заблудшую душу можно вернуть к свету и якобы даже законченный мерзавец может раскаяться. Если подобное чудо и впрямь возможно, то требует оно такого количества времени, которое я не могу себе позволить. Да и было бы перед кем метать бисер! А потому я действую быстро и жестко, как учили, не оставляя бандитам ни одного шанса.
Сорвав с пояса грозного толстяка нож, я кидаю его в лохматого. Он стоит к нам левым боком, но все же успевает повернуть голову и выставить копье вперед. В ту же секунду острый клинок входит в его шею, и лохматый давится хлынувшей изо рта кровью. Двумя пальцами я с силой бью в глаза вонючку, и он оглушительно визжит, как по волшебству, позабыв и про меня, и про копье. Грязные ладони прижал к лицу, между пальцев течет кровь. Подхваченное мной копье толстяка с отвратительным хрустом пробивает спину широколобому любителю малолетних девочек, с протяжным воем тот валится на бок. Я машинально замечаю, что наконечник копья, пробив тело насквозь, вышел из груди, показав красное жало.
На меня с угрожающими криками набрасываются сразу трое, к силачу и англичанину присоединился какой-то тусклый малый с плохоньким мечом. На нем, единственном среди прочих, кожаные латы и легкий шлем. Нет, ребята, не ваш это день, и какого черта вас понесло в Лотонский лес, не пойму! А ведь могли бы разойтись по-хорошему, как я вам предлагал. Лучше бы вы оставили себе моего осла и одежду да отпустили девочку подобру-поздорову!
Я рассекаю англичанину колено и тут же мощным ударом топора сношу ему полчерепа. Дезертир в доспехах в панике хватается за распоротый живот, глаза выпучил по-рачьи, на лице смертельное отчаяние. Можно подумать, ему удастся запихнуть обратно вылезающие кишки.
Оставшийся в одиночестве силач кидает в меня дубину, усеянную железными шипами, я отшатываюсь в сторону, но рукоять задевает-таки меня по голове. Рухнув на землю, я на пару секунд перестаю понимать, где нахожусь и что, собственно, происходит.
С торжествующим ревом верзила подскакивает ко мне и начинает пинать. Боль быстро приводит меня в чувство, крутанувшись на спине, я подсекаю разбойника ногой, и тот тяжело падает рядом. Подняться уже не успевает, так и остается лежать на земле, приколотый мечом, словно навозный жук булавкой.
Слегка отдышавшись, я проверяю, не остался ли кто-нибудь из разбойников в живых. Ага, ослепленный мною толстяк укрылся под каким-то деревом, его бьет мелкая дрожь, зубы тихонько клацают. Я походя вспарываю разбойнику горло и, быстро одевшись, с полчаса безуспешно пробую найти девчонку, из-за которой все и началось.
Куда там, ее давно и след простыл. Эта умница не стала дожидаться, чем кончится схватка, и благоразумно скрылась.
Когда я понял, что девица взяла свою судьбу в собственные руки, на моем лице тут же появилась удовлетворенная улыбка. Не надо было устраивать ничью жизнь, ломать голову над тем, куда деть ребенка, и объяснять горожанам, где это скромный лекарь научился так мастерски убивать. А потому я быстро прибрался на дороге, ополоснулся в ближайшем ручье и вновь нагрузил Крепыша лекарственным сырьем.
Отойдя на десяток шагов, я обернулся и придирчиво оглядел кусты. Если точно не знать, что в нескольких ярдах от дороги свалены шесть трупов, то сроду об этом не догадаешься. Тела двух жертв я уложил отдельно, в стороне от разбойников, но и их закапывать не стал, некогда.
Остаток пути пролетел незаметно. Я то укорял себя за вспышку насилия, которая могла привлечь ко мне ненужное внимание, то довольно улыбался, вспоминая, с какими гримасами умирали те негодяи. Что же касается учиненного мною самосуда, как это назвали бы ревнители прав всякой мрази из родного двадцать первого века… А кому ж их судить, как не мне? все-таки я не только единственное духовное лицо, то есть главный представитель Господа на этой лесной дороге, но и дворянин, и даже выше того, рыцарь! Так что суд состоялся, будьте уверены. Что же касается тяжести приговора, то у осужденных остается право апеллировать к Отцу небесному. Пусть жалуются сколько хотят, я не возражаю.
Следующий день выдался еще краше. Яркое солнце медленно ползло над головой, важно озирая окрестности, на чистом синем небе не было ни облачка, только на самом горизонте белело что-то такое кучерявое. Легкий свежий ветер мягко трепал листья деревьев, громко жужжали неугомонные пчелы, перекликались птицы, мычала, блеяла и кудахтала соседская живность.
Я не спеша прогулялся по окрестностям. Местный сеньор изволил отправиться на охоту, и я отступил на обочину,
