больше я ничего не хочу говорить о месяцах, проведенных мною в монастырской тюрьме, ни единого словечка. Люди, осужденные на пожизненное заключение, говорят, что наказание это гораздо хуже, чем смерть. Смею вас уверить, они врут. Трудно ли перехватить себе вены, проглотить язык, на худой конец, разбить голову о стену? Просто в душе каждый из них надеется рано или поздно освободиться, ведь надежда умирает последней.
Для меня она умерла, а потому я и сам не желал больше жить. Сверху что-то требовательно кричали, назойливо светили факелом, разжимали зубы лезвием ножа, пытаясь залить в рот воду, но я не реагировал ни на что. Я хотел умереть и, когда почувствовал, что жизнь наконец оставляет меня, удовлетворенно вздохнул. Смерть, прими меня в свои объятия. Мне ли, пришедшему из двадцать первого века, не знать, что нет никакой загробной жизни, и все же я приветствую тебя! Теплится в душе слабая надежда: а вдруг я ошибаюсь и смогу там встретить Жанну? Отсижу свое в чистилище, пока не отплачу за пролитую мной кровь собственными мучениями, но ведь когда-то же меня простят. И вот тогда я увижу Жанну, и мы никогда больше с ней не расстанемся!
Яркий свет режет глаза, и я кричу, чувствуя, как плоть стекает с костей. Оказывается, быть мертвым больно. Никогда бы не подумал, что это так, ведь я повидал изрядное количество покойников, и ни один из них не стонал. На глаза ложится влажная повязка, чьи-то руки подносят ко рту ледяную жидкость. Я пробую пить, но тут же выплевываю, вода горька, как хина. Назойливый голос требует, уговаривает и увещевает, и наконец я сдаюсь, покорно глотая эту гадость.
Когда я снова выныриваю из забытья, то вижу лицо Иохима Майера, бывшего моего ученика. Я не видел его несколько лет, Иохим заметно повзрослел, обзавелся куцей бородкой и парой морщин, но мне ли его не узнать.
Кстати говоря, откуда он взялся и где я нахожусь? В какой-то комнате, стены здесь обиты тканью, а потолок недавно побелен. Сквозь плотно запертые ставни пробиваются лучи солнца, и я опасливо щурюсь. После длительного заключения в полной темноте я отношусь к дневному свету с определенной опаской, словно какой-нибудь Дракула, повелитель вампиров. Снаружи доносится шум большого города, я без труда различаю разговоры и смех, стук подкованных копыт и громыхание повозок по мостовой, далекий звон колокола и протяжное мычание коров. Ладно, сейчас разберемся, что происходит. Надеюсь, перед глазами у меня не предсмертные галлюцинации, а самая что ни на есть суровая реальность.
— Как вы себя чувствуете, учитель? — Лицо парня необыкновенно серьезно, глаза встревожены, угол рта дрожит.
— Потянет, — заявляю я, а в груди все сипит и клокочет, словно у загнанной лошади.
— Вы можете шевелить ногами?
Я пробую.
— А руками?
Я с трудом поднимаю руку, которая весит целую тонну, со второй попытки ухватываю Иохима за рукав куртки и требовательно спрашиваю:
— Что за чертовщина происходит?
Без всякого усилия бывший ученик отцепляет мою руку и осторожно укладывает ее обратно.
— Слава Иисусу, обошлось, — бормочет он. — Я уже боялся паралича.
Я содрогаюсь всем телом. Паралич… Что может быть хуже, чем лежать неподвижно десятки лет, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой? К тому же окружающие тебя злодеи и кретины, искренне полагая, что лучше быть неподвижным полутрупом, чем покойником, ни за какие коврижки не соглашаются дать тебе яду или хотя бы придушить подушкой. В ответ на настойчивые просьбы эти добросердечные идиоты раз за разом приводят к тебе священника, и тот занудливо бубнит о грехе самоубийства.
— Постой-ка, — спохватываюсь я. — А при чем здесь паралич?
Иохим густо краснеет, взгляд его мечется по комнате, словно бывший ученик потерял нечто важное.
— Да и вообще, где я?
Не отвечая, Майер звонит в колокольчик, буквально через минуту дверь в комнату широко распахивается, и я с изумлением вижу еще одного старого знакомца. Вместо прежней рясы на нем добротный камзол, на поясе меч в простых ножнах, на лице — искренняя улыбка.
— Здравствуй, Робер, — приветливо говорит он.
— Здравствуйте, брат Иосиф, — говорю я с запинкой, судорожно пытаясь понять, что к чему.
— Думаю, вы можете возвращаться в аббатство Сен-Венсан, — заявляет монах Майеру, тот суетливо кивает и уже от дверей машет мне рукой.
— Объясните же, в чем дело! — требую я.
— Все очень просто, сьер Армуаз, — улыбается брат Иосиф. — Ты вновь понадобился Франции, вот мне и пришлось придумать, как вытащить тебя из подземной тюрьмы. К счастью, твой бывший ученик ныне является лекарем аббатства Сен-Венсан. Иохим смог дать тебе некое лекарство и, представив мертвым, вывез ко мне в Блуа.
— А что с Девой, с Жанной д'Арк? — нетерпеливо перебиваю я монаха, толком его не дослушав.
Сердце тревожно замирает, я жадно жду ответа, не веря, но изо всех сил надеясь на лучшее.
— Тридцатого мая, то есть почти месяц назад, по приговору суда Орлеанская Дева была сожжена англичанами на площади Старого рынка в Руане, — помедлив, нехотя отвечает брат Иосиф.
Я потерянно молчу, тело охватила страшная слабость. Выходит, чему суждено быть, того не миновать. Как я ни старался, как ни напрягал все силы и ум, все оказалось напрасно. Историю не обманешь, и Жанны больше нет.
Открываю рот, чтобы задать следующий вопрос, и с изумлением чувствую, что руки и ноги начинает бить мелкая дрожь. Интересно, что за дрянь подсунул мне бывший ученик? Помнится, ничего такого я им не объяснял, это он сам где-то поднабрался. Человек так устроен, что чему-то хорошему его научить трудно, а вот гадости он подхватывает просто на лету.
Я широко зеваю и незаметно для себя проваливаюсь в глубокий сон. К счастью, сегодня я сплю без кошмаров, и вместо пылающего костра мне снится что-то хорошее, но что именно, убей, не помню.
Проснулся я в уже в другой постели и долго лежал, наслаждаясь непривычной, немыслимой мягкостью матраца и свежестью простыней. Затем снял с глаз темную повязку, полуденное светило ударило в глаза с силой зенитного прожектора, и я тихонько вскрикнул, зажмурившись, а когда наконец проморгался и с трудом сел, ослепившее меня солнце оказалось горящей свечой. Тяжелый серебряный подсвечник на резном деревянном столике в углу комнаты, пяток искусно вытканных гобеленов на стенах, пара уютных кресел. Хозяин дома явно не бедствует, ну и куда же это я попал?
Спросим иначе: во что это я вляпался? Забытый всеми узник подземной тюрьмы аббатства Сен-Венсан позарез понадобился кому-то очень влиятельному, и меня тут же выкрали, явно не постояв за ценой.
