ограждало свободу субъекта морали. Равным образом это значит, что право, обязываясь обеспечить формальную возможность (формальную свободу) произнесения морального суждения (суда), должно оставаться нейтральным (т. е. не входить со своим аппаратом в моральную квалификацию деяния). Только при таком типе соотносительности мораль санкционирует право, а право ограждает мораль, что и является нормой отношения обоих.
Смешение же и разделение той и другой сферы приводят к взаимным деформациям.
Мораль, став принудительной, превращается в свою противоположность, в безнравственность (ибо мораль основана на предпосылке абсолютной формальной свободы, непринудительности). Право, утратив аппарат принуждения, делается бессильным и превращается в свое отрицание – в бездейственное созерцание активного антиморализма (ибо право основано на признании относительной свободы в смысле разграничения сфер компетенции и влияний отдельных индивидуумов, что органически связано с принуждением, исходящим от органов надиндивидуальной общественно-государственной среды). Мораль индивидуально-общественна, право общественно-индивидуально.
Разделение права и морали приводит мораль к морализму, а право – к юридизму («догматическая школа»). В первом случае наблюдается автономно-гетерономная самозаконность. Во втором – формальный догматизм. Нетрудно уловить тожественность содержания в этих терминологически различных транскрипциях факта деформации.
Автономно-гетерономная мораль, ставшая правом или стремящаяся стать им, приводит к обоюдной и взаимно обезображивающей деформации. Субъективно это сказывается как насилие (типичный образец – революционный социализм). Объективно – как бессилие, попустительство (типичный образец – толстовское «непротивление», протофеномен либерализма). Насильник, субъективно совершающий беззаконие, требует, чтобы ему объективно не противились, предъявляет «право» на свою безнаказанность и бесправие жертвы. Толстовство, непротивление идет навстречу этому «праву навыворот». Ясно, что первое средство восстановить испорченное деформацией есть парализация субъективного злого активизма объективным ему противостоянием. Это и будет гегелевским «отрицанием отрицания». Формально ни о каком насилии здесь не может быть и речи. Право является здесь каккорректив к обезображенному беззаконием модусу общественно-индивидуального бытия, как конкретно-положительный акт свободы субъекта, осуществляемый, однако, объективно. Понятие права исключает понятие самоуправства.
С другой стороны, Б. Н. Чичерин очень хорошо показал, как высшее начало морали, любовь, будучи облечено юридической принудительностью, превращается в безнравственность. Такой безнравственностью является русское социалистическое движение (гл. обр. народничество и из него вышедший большевизм) и притом в его «лучших» представителях. Дела любви, совершаемые по принуждению, суть акты ненависти со стороны принуждающего.
Теоретически, смешение права с этикой особенно ярко сказывается в генетической теории права – в стремлении вывести его структуру из процесса происхождения. С этой точки зрения, в сущности, однотипны психологисты вроде Петражицкого и экономисты-материалисты вроде Р. Штаммлера. «Догматическое» же понимание правовых явлений, равно как и догматическая их трактовка, правда, избавляет от психологизма, материализма, социологизма и проч., но слишком дорогой ценой. Само понятие права, которое в своей всеобщности в то же время максимально конкретно, перестает существовать. При этом возникает масса новых проблем на почве парно-соотносительных удвоений, как-то: право публичное и частное, субъективное и объективное, естественное и действующее. Причем научно-философская их обработка требует постановки всей проблемы сначала, на этот раз уже в каждой из таких соотносительных пар в отдельности. Таким образом, догматизм не разрешает проблемы, а лишь отодвигает ее, к тому же умножая.
Все время надо иметь в виду, что как «психологизирование», так и «догматизирование» права суть не только философско-отвлеченные, чисто теоретические позиции, но и подходы к праву, «взятие права», способы правотворчества и осуществления права. И вот здесь не трудно, на основании данных текущей современности и недалекого прошлого, показать, что «психологизированию» права (со включением «социологизирования», «материализирования» и т. п.) соответствует гетерономия, подчинение права чужезаконным мотивам, в том числе и социологической «морали». Оно есть правоборчество – и ему соответствует социалистическое миросозерцание в его двух взаимодополняющих и взаимообслуживающих разновидностях пассивно непротивляющейся (амнистирование «уголовников») и активно насилующей (преследование не-социалистов). Это, так сказать, «право преступника». «Догматизированию» права соответствует автономия, подчинение своезаконным мотивам, в том числе автономной индивидуалистической морали. Оно есть правопоклонничество – и ему соответствует буржуазное миросозерцание. Это – «право мещанина».
Так или иначе, но разделяем ли мы право и нравственность в догматизме, или смешиваем их в психологизме, в обоих случаях пораженными оказываются оба. Изнутри разрушаются они в догматизме (в автономии). Извне разрушаются они в психологизме (в гетерономии). Соотносительности сопребывания права и нравственности соответствует соотносительность их разрушения в автономии-гетерономии[94].
Выход из создавшегося тупика только в нахождении общей базы права и нравственности, которая, поддерживая их несмешивающуюся и неразделяющуюся корреляцию, в то же время была бы и их энтелехией, т. е. последней целью и пределом. Такая интенция на максимальную ценностность не может быть ни автономной (имманентной), ни гетерономной. Она должна быть трансцендентной. В связи с осознанностью такой интенции и властным импульсом к ее объективации, русский дух выработал особое понятие и соответственный ему термин. Термин этот обозначается словом правда. Возник этот термин с целью обозначения того, что, не будучи в отдельности ни правом, ни нравственностью, лежит в то же время в их основании, изводя и обосновывая. Одновременно с этим термин «правда» обозначает и ту высшую цель-ценность, к которой право и нравственность должны стремиться, чтобы не запутаться в своих собственных сетях, чтобы не разделиться, не смешаться и в этом разделении-смешении не погибнуть обоим. Цель-ценность, которую русский человек видел в «Правде», есть в то же время и идеал, т. е. частный аспект всеединства, в котором все сопребывает, не смешиваясь и противостоя дурной бесконечности вечного распада, смешения и разделения. Источник всеединства и предельное всеединство есть Бог. Поэтому и «Правда» необходимо есть «Правда Божия».
Обретение идеала в «Правде Божией» предъявляет, однако, самые ответственные требования к обретшему. Прежде всего, здесь исключается всякий квиетизм, т. е. какое бы то ни было успокоение на конкретно-эмпирическом отражении «Правды», ибо не «Правда» от эмпирии, а эмпирия от «Правды». И в то же время, исключается всякий пессимизм, всякое разочарование, ибо не может «Правды Божией» не быть. Получив великое откровение о правде и гениально его разработав, русский человек провинился, однако, и в квиетизме, и в грехе разочарования. Первое привело к бездейственному и безответственному монархизму (с точки зрения подлинной монархической идеи было бы правильнее сказать лжемонархизму); второе – к приятию «просвещенной» идеи «правового государства», которое легко проходило все стадии разложения, включительно до стадии полицейщины, революции и террора. А первому (лжемонархизму) ничего не стоило обратиться в «самочинство» (деспотизм) с одной стороны, и рабье молчание (часто на своекорыстной подкладке) с другой, проходя все стадии вплоть до цезарепапистской узурпации.
При всем том драгоценная и вечная идея «Правды» не переставала оставаться путеводителем русского народного гения, пробиваясь, хотя и в искаженном до неузнаваемости виде, даже в сознание революционеров и иногда стимулируя их действия. Ныне, среди
