не вырвать из наших уст ее тайны; что-то удерживает нас от предательства. Не могу вам сказать, что именно – быть может, память о наших матерях. Что бы там ни было, несомненно одно: многие мужчины предпочтут опозориться сами, чем подвергнуть позору женщину. Однако не за горами то время, когда глупая рыцарственность попросту вымрет.
On changera tout cela![64] Когда наши неповоротливые мужские мозги наконец усвоят новую идею о том, что женщины сами, по собственному желанию и выбору, отказались от любых притязаний на наше уважение и снисходительность – только тогда мы по-настоящему отомстим. Да, мы мучительно медленно меняем традиции предков, но скоро, без сомнения, сумеем затоптать в наших душах последнюю искорку рыцарского благоговения перед женским полом, поскольку именно этого женщины, судя по всему, и добиваются всеми силами. Мы встретим их на той низкой ступени «равенства», куда они так стремятся, и будем обращаться с ними с той решительной и безразличной фамильярностью, которой они столь безоглядно требуют!
Увлеченный подобными размышлениями, я не заметил, как закончилась месса. Чья-то рука коснулась меня; подняв глаза, я увидел перед собой мать Маргариту, которая прошептала:
– Пожалуйста, следуйте за мной.
Не сознавая, что делаю, я поднялся и пошел за ней.
– Прошу прощения за спешку, – сказала мать Маргарита, когда мы оказались за дверью часовни, – но посторонним не дозволено видеть, как сестры и воспитанницы покидают часовню.
Я понимающе кивнул и продолжал шагать рядом с ней. Потом, желая прервать тягостное молчание, спросил:
– У вас много пансионерок в праздничные дни?
– Всего четырнадцать, – отвечала она. – Это девочки, чьи родители живут слишком далеко. Бедные малютки! – При этих последних словах суровые черты ее лица несколько смягчились, озарившись искренней нежностью. – Мы стараемся по возможности скрасить их одиночество, но бедняжки все равно тоскуют по дому. Обычно у нас пятьдесят-шестьдесят девушек, не считая приходящих воспитанниц.
– Это большая ответственность, – заметил я.
– Вы правы, огромная, – вздохнула монахиня. – Порой даже устрашающая. От раннего воспитания, полученного в самом начале, зависит очень многое, практически вся дальнейшая жизнь женщины. Мы делаем все, на что способны, однако порой наши усилия пропадают втуне. Зло проникает в их души неведомыми путями… Внезапно проявившийся порок губит характер, который мы считали достойным восхищения, и часто приходится разочаровываться в наших самых многообещающих ученицах. Увы, ничто в мире не совершенно.
Говоря так, она проводила меня в небольшую уютную комнату, уставленную книгами и застеленную мягким ковром.
– Это одна из наших библиотек, – пояснила мать Маргарита. – Графиня примет вас здесь, так как в гостиной вас могут побеспокоить другие посетители. Прошу меня простить… – в ее неотрывном взгляде мне почудилось некоторое участие, – но вы неважно выглядите. Может, принести вам бокал вина?
Я отклонил это предложение, рассыпавшись в благодарностях, и заверил ее, что со мной все в порядке. Монахиня вдруг замялась и наконец произнесла, не скрывая тревоги:
– Надеюсь, вас не задело мое замечание о вашем будущем браке с Ниной Романи? Боюсь, я сделала слишком поспешные выводы.
– Отнюдь нет, – ответил я со всей искренностью, на которую был способен. – Превыше всего на свете я ценю откровенно высказанное мнение. Я настолько привык иметь дело с обманом… – Тут я прервался, будто спохватившись, и поспешно добавил: – Словом, прошу вас не допускать и мысли, что я способен превратно судить о вас.
Она, казалось, испытала облегчение и, улыбнувшись своей едва заметной, мимолетной улыбкой, сказала:
– Не сомневаюсь, что вы уже пребываете в нетерпении, граф. Нина явится к вам сию минуту, – и, слегка поклонившись, оставила меня в одиночестве.
Добрая душа! Я невольно задумался о ее прошлом – том, что осталось навеки погребенным под бременем постов и молитв. Интересно, какой она была в юности – до того, как добровольно заточила себя в монастырских стенах? До того, как положила распятие на сердце, словно печать? Доводилось ли ей когда-нибудь заманивать в ловушку мужские души, губя их ложью? Мне показалось, что нет: ее взгляд был слишком чистым и искренним, но кто бы мог сказать наверняка? Разве глаза моей Нины не умели смотреть на вас так, словно заключали в себе саму истину?
Прошло несколько минут. Я услышал звонкие детские голоса, поющие в соседней комнате:
Откуда младенец Иисус к нам пришел?
Нежнейший бутон, где приют он нашел?
Расцвел, словно роза, бесценный мессия
В душе Пресвятой нашей Девы Марии.
Затем послышался тихий шелест шелковых одежд, дверь открылась, и вошла моя жена.
Глава 27
Она приблизилась со своей привычной грацией и гибкостью охотящейся пантеры, раздвинув алые губы в очаровательной улыбке.
– Как мило, что вы приехали! – начала Нина, протягивая ко мне обе руки и словно приглашая обнять ее. – Да еще и в рождественское утро!
Тут она замерла, увидев, что я не двигаюсь и не произношу ни слова, и заподозрив неладное.
– В чем дело? – спросила предательница, тревожно понизив голос. – Что-нибудь стряслось?
Я смотрел на нее. Нину охватил внезапный страх – это было очевидно. Но я не сделал попытки успокоить ее, а лишь пододвинул кресло и бесстрастно проговорил:
– Садитесь. Я привез вам дурные вести.
Она рухнула в кресло, словно подкошенная, и уставилась на меня глазами, расширенными от ужаса. Ее колотила мелкая дрожь. Внимательно наблюдая за ней, я с глубоким удовлетворением отметил все эти внешние признаки треволнения. Я отчетливо понимал все, что творилось в эту минуту в ее голове. Нина тряслась от страха – страха, что я узнал о ее предательстве. Так оно и было на самом деле, но для нее еще не пришло время узнать об этом. Час расплаты еще не пробил. Пусть помучается – пусть ее гложет эта неопределенность, разъедающая пространство души. Я молчал, выжидая, пока она сама не заговорит. После небольшой паузы, за время которой щеки Нины утратили свой нежный румянец, она с усилием выдавила из себя улыбку и пролепетала:
– Дурные вести? Вы меня пугаете! Что же это? Какие-нибудь неприятности с Гвидо? Вы с ним виделись?
– Виделся, – ответил я с прежней холодной формальностью. – Мы с ним только что расстались. Он передал вам вот это.
И я протянул бриллиантовое кольцо, стянутое с окоченевшего пальца. Она побледнела еще сильнее, хотя прежде казалось, что дальше некуда. Все краски сияющей жизни сбежали с ее лица, уступив место мертвенной бледности. Нина взяла кольцо заметно дрожащими и холодными, как лед, пальцами. Теперь она даже не пыталась улыбнуться, только испустила короткий прерывистый вздох. Наверняка подумала, что мне все
