молитесь?
– О да, – простодушно ответила Нина. – Здесь больше нечем заняться.
Я крепко сжал ее руки. Лучи от обручального кольца на ее пальце и моего сверкнули в полумраке комнаты, словно перекрещенные клинки.
– Так молитесь же, – сказал я, – штурмуйте врата небес сладкоголосыми мольбами о упокоении души бедного Феррари! Помните, он любил вас, хоть вы никогда не любили его. Ради вас он поссорился со мной, своим лучшим другом – ради вас погиб! Молитесь за него… Как знать, – прибавил я серьезным проникновенным тоном, – быть может, его дух, покинувший сей мир столь внезапно, витает сейчас рядом с нами, слушает наши речи, заглядывает нам в лица?
Она чуть заметно вздрогнула, и ее пальцы в моих руках похолодели.
– Да, да, – продолжал я уже спокойнее, – не забывайте молиться за него: он был так молод и совершенно не готов умирать.
Мои слова возымели на Нину желаемое действие: впервые она не выпалила заранее подготовленный ответ, а запнулась, не найдя что сказать. Я по-прежнему сжимал ее руки.
– Обещайте мне! – не отступал я. – А кроме того, молитесь за вашего покойного мужа! Сами знаете, он и бедный Феррари были близкими друзьями. Вы проявите истинное благочестие и милосердие, соединив их имена в одной мольбе к тому, от кого ничто не сокрыто – к тому, кто всевидящим оком оценивает чистоту наших помыслов. Вы согласны?
Нина выдавила из себя еле заметную неискреннюю улыбку.
– Непременно так и сделаю, – ответила она слабым голосом. – Обещаю вам.
Я отпустил ее руки; этого было достаточно. Если она посмеет молиться так, то ее душа навлечет на себя удвоенный гнев небес. Я знал это – потому что заглядывал за пределы этой жизни! Простая смерть ее тела принесла бы мне лишь слабое удовлетворение; я жаждал полностью уничтожить ее порочную душу. Я поклялся, что она никогда не раскается; у нее никогда не будет возможности сбросить свою подлость, как змея сбрасывает кожу, и, вновь облачившись в невинность, осмелиться просить о допуске в ту страну вечной славы, куда ушла моя маленькая доченька, – никогда, никогда! Никакая церковь не спасет ее, никакой священник не отпустит ей грехов – покуда я жив! Жена смотрела, как я застегиваю пальто и натягиваю перчатки.
– Уже уходите? – робко спросила она.
– Да, cara mia, – ответил я. – Но что случилось? Отчего вы так побледнели?
Лицо ее внезапно стало белым как мел.
– Дайте мне еще раз увидеть вашу руку, – потребовала Нина с лихорадочным нетерпением, – ту, на которую я надела кольцо!
Улыбнувшись, я с готовностью снял только что надетую перчатку.
– Какая странная причуда вдруг овладела вами, дитя? – спросил я игриво.
Она ничего не ответила, но взяла мою руку и принялась внимательно, с любопытством рассматривать ее. Затем подняла глаза, ее губы нервно задрожали, и моя жена коротко рассмеялась – сухим безрадостным смехом.
– Ваша рука… – бессвязно пробормотала она, – с этим кольцом… точь-в-точь как у Фабио!
И прежде чем я успел вымолвить хоть слово, с ней случился неистовый истеричный припадок: рыдания, всхлипы, смех – все сплелось в диком, безумном хаосе, способном смутить даже самого крепкого мужчину, не привыкшего наблюдать подобные сцены. Я позвонил в колокольчик, чтобы позвать на помощь. Явилась послушница и, увидев состояние Нины, бросилась вон из комнаты – за водой и за матерью-настоятельницей. Та вошла бесшумно, держась по обычаю строго и невозмутимо, оценила ситуацию ледяным взглядом, отослала послушницу прочь и, взяв стакан, побрызгала водой на лоб этой жертвы припадка, силой влила несколько капель меж стиснутых зубов. Затем обернулась ко мне с величавой строгостью, чтобы осведомиться, что послужило причиной приступа.
– Не могу сказать точно, мадам, – ответил я с видом наигранной досады и озабоченности. – Я лишь сообщил графине о внезапной смерти друга, но она встретила новость с примерной стойкостью. По-видимому, графиню расстроило другое обстоятельство: якобы моя рука напомнила ей руку покойного мужа. Мне это кажется абсурдным, но дамские капризы неисповедимы.
Я пожал плечами, как будто был раздражен и готов потерять терпение. По бледному серьезному лицу монахини скользнула улыбка, в которой, несомненно, чувствовался намек на сарказм.
– Это все от чрезмерной чувствительности и нежности сердца! – произнесла она ледяным, бесстрастным тоном, в котором, однако, каким-то необъяснимым образом слышался скрытый подтекст, в корне менявший смысл произносимого. – Нам, обыкновенным смертным, не понять ее тонкой натуры.
Тут Нина открыла глаза и жалобно посмотрела на нас. Грудь ее вздымалась от глубоких прерывистых вздохов – завершающих аккордов истерической сонаты.
– Надеюсь, вам уже лучше? – продолжила монахиня без тени сочувствия, обращаясь к ней с обычной холодной сдержанностью. – Вы изрядно встревожили графа Оливу.
– Сожалею… – слабо начала Нина.
Я бросился к ней.
– Умоляю, не будем об этом! – воскликнул я, вкладывая в голос некое подобие любовного пыла. – Безмерно сожалею, что, на свое несчастье, обладаю руками, которые напоминают вам руки покойного супруга! Уверяю вас, это причиняет мне терзания. Способны ли вы простить меня?
Нина быстро приходила в себя и, очевидно, уже поняла, что вела себя несколько глупо. Слабая улыбка тронула ее бескровные губы, но взгляд выдавал испуг, усталость и недомогание. Медленно, пошатываясь, она поднялась со стула.
– Полагаю, мне лучше удалиться к себе, – промолвила Нина, не глядя на мать Маргариту, отстраненно стоявшую в стороне, выпрямившись во весь рост, суровую и недвижимую, с серебряным распятием, холодно сверкавшим на ее незыблемой груди.
– Прощайте, Чезаре! Забудьте мою сегодняшнюю глупость и обещайте писать мне из Авеллино.
Я взял ее протянутую руку, склонившись над ней, и нежно коснулся губами. Жена уже повернулась к двери, чтобы уйти, как вдруг ей в голову пришла озорная мысль. Она покосилась на мать-настоятельницу, а затем снова повернулась ко мне.
– Addio, amor mio! – воскликнула она с напускным восторгом и, обвив мою шею руками, поцеловала меня почти страстно.
Затем бросила насмешливый взгляд на монахиню, опустившую глаза так низко, что они казались крепко зажмуренными, разразилась тихим, высокомерно-нахальным смехом, помахала мне рукой и только после этого вышла из комнаты.
Я пребывал в замешательстве. Внезапность и теплота этой ласки были, как я знал, простой обезьяньей уловкой, рассчитанной на то, чтобы уязвить религиозные чувства матери Маргариты. Я не знал, что сказать этой величественной женщине, которая стояла передо мной, потупившись и беззвучно шевеля губами, словно шепча молитвы. Когда дверь за моей удалившейся женой затворилась, монахиня подняла глаза; на ее бледных щеках проступил легкий румянец, и, к моему удивлению, на темных ресницах блестели слезы.
– Сударыня, – со всей серьезностью начал я, – позвольте уверить вас…
– Не стоит ничего объяснять, синьор, – прервала она меня и сделала легкое движение, словно
