известно. Я продолжал молчать. Жена в замешательстве смотрела на блестящие бриллианты.
– Не понимаю, – пробормотала она и надула губки. – Это был подарок ему на память о близком товарище, моем покойном супруге… Почему он вернул?
Надо же, преступница терзается душевными муками! Я наблюдал за ней с мрачным удовлетворением, не отвечая ни слова. Вдруг Нина подняла на меня глаза, полные слез.
– Почему вы так холодны и так странно ведете себя, Чезаре? – взмолилась она жалобным голосом. – Не стойте, пожалуйста, словно каменный истукан. Обнимите меня, поцелуйте и расскажите уже наконец, что случилось.
Целовать ее? Сразу после того, как приложился к мертвой руке ее любовника? Ну уж нет. Не желаю, не буду. Я оставался неколебим, недвижим, упрямо безмолвен. Лицемерка робко взглянула на меня и всхлипнула.
– Ах, вы меня не любите! – прошептала она. – Если бы любили, то не были бы со мной так суровы! Если ваши вести и правда настолько дурны, их бы следовало подать мягче, нежнее. Я думала, вы всегда будете оберегать меня…
– Таким и было мое намерение, сударыня, – прервал я поток ее жалоб. – Из ваших собственных слов я заключил, что ваш названый брат Гвидо Феррари стал для вас невыносим. Я обещал утихомирить его – вы помните? И сдержал свое слово. Он утихомирен – причем навсегда!
Нина вся передернулась.
– Что значит «утихомирен»? Как? Вы хотите сказать…
Я отошел от ее стула и встал напротив, глядя ей прямо в лицо.
– Хочу сказать, что он мертв.
Она издала легкий возглас – однако не скорби, а изумления.
– Мертв! – воскликнула она. – Не может быть! Мертв! Это вы убили его?
Я склонил голову с мрачной торжественностью.
– Да, убил! Но в честном поединке, в присутствии свидетелей. Вчера Гвидо нанес мне тяжкое оскорбление; мы сошлись нынче на рассвете. И успели простить друг друга, прежде чем он ушел.
Она слушала, не отрывая взгляда. Слабый румянец начал возвращаться на ее щеки.
– Чем же он вас оскорбил? – спросила она едва слышно.
Я кратко изложил суть произошедшего. Нина все еще выглядела встревоженной.
– Он упоминал мое имя? – выдохнула она.
Очевидно, боялась, что умирающий мог в чем-то признаться мне под конец!
– Нет, – ответил я, бросив презрительный взгляд на ее обеспокоенное лицо. – После ссоры – ни разу. Впрочем, как я слышал, он ездил к вам на виллу, хотел прикончить! Но не застал вас дома и попросту проклял.
Нина испустила вздох облегчения. Она вообразила, что теперь находится в безопасности! Ее алые губы растянулись в недоброй улыбке.
– Что за безвкусица! – холодно произнесла жена. – С чего бы Гвидо проклинать меня? Совершенно не представляю. Я всегда была добра к нему, даже слишком добра.
Да уж, «слишком добра» – настолько, чтобы обрадоваться вести о его смерти! А ведь она именно обрадовалась! Это читалось в убийственном блеске ее глаз.
– Разве вы не опечалены? – спросил я с наигранным удивлением.
– Опечалена? Вовсе нет! А почему я должна сожалеть? Покуда мой муж был жив и как-то держал его в узде, Гвидо был еще более-менее приятен. Но после кончины бедного Фабио… его обращение стало просто невыносимым.
О, лицемерка с миловидным лицом! Будь осторожна, ты ходишь по тонкому льду! Берегись, как бы пальцы «бедного Фабио» не сомкнулись на твоей тоненькой шейке и ненароком не сжались бы в конвульсивной судороге – ведь это верная смерть! Одному лишь Богу известно, как мне удалось в тот момент удержать свои руки на расстоянии от ее горла! Провалиться мне на месте, если любая гадина в поле не проявила бы больше сострадания, чем эта тварь, которую я сделал своей женой! Теперь я бы мог ее прикончить даже во имя памяти Гвидо – такова странная непоследовательность человеческого сердца. Однако я овладел собой, придал голосу твердость и спокойно произнес:
– Выходит, я ошибался? Мне казалось, что эта весть повергнет вас в глубокую скорбь, потрясет и огорчит без меры, отсюда моя суровость и внешняя холодность. Но, видимо, я поступил, как нужно?
Нина вскочила со стула, словно ребенок, которого сильно обрадовали, и обвила руками мою шею.
– О, как вы храбры! Как отважны! – воскликнула она с ликованием. – Разве можно было поступить иначе? Он оскорбил вас – вы убили его, и это правильно! Я люблю вас еще больше за то, что вы – человек чести!
Я смотрел на нее сверху вниз с омерзением. «Честь»! Само это слово осквернилось в тот же миг, когда сорвалось с ее губ. Жена не заметила выражения, появившегося на моем лице: будучи превосходной актрисой, она целиком погрузилась в роль, которую выбрала для себя.
– Так вы молчали и грустили, потому что боялись меня расстроить! Мой бедный Чезаре! – продолжала она детски-ласковым тоном, который могла напускать на себя, когда хотела. – Но теперь-то вы видите, что я ничуть не огорчена; теперь вы снова станете прежним? Да? Подумайте о том, как сильно я вас люблю, как мы будем счастливы вместе! И еще одно… Знаете, вы подарили мне столько прелестных украшений, что мне почти стыдно предложить вам такую безделицу… Но раз она принадлежала Фабио и его отцу, с которым вы когда-то дружили, думаю, вам стоит ее принять. Возьмите же и носите ради меня, хорошо?
С этими словами она надела мне на палец кольцо с бриллиантами – мое же собственное кольцо! Я чуть было не расхохотался ей прямо в лицо. Однако принял подарок с любезным поклоном.
– Разве что в знак вашего расположения, дорогая, – промолвил я, – хотя это украшение вызывает у меня ужасные воспоминания. Я снял его с руки Феррари, когда…
– О да, понимаю! – прервала она, передернув плечами. – Должно быть, вам было тяжко видеть его мертвым. Покойники так ужасны, подобное зрелище кому угодно расстроит нервы! Помню, когда была здешней воспитанницей, нас водили смотреть на скончавшуюся монахиню – меня потом несколько дней тошнило. Вполне понимаю ваши чувства. Но вы должны постараться забыть обо всем. В конце концов, дуэли случаются каждый день!
– Действительно, каждый день, – механически отозвался я, не отрывая взгляда от ее прекрасного лица, сияющих глаз, струящихся локонов. – Но они нечасто заканчиваются столь плачевно. Это происшествие вынуждает меня покинуть Неаполь на несколько дней. Сегодня вечером я еду в Авеллино.
– В Авеллино? – воскликнула она с интересом. – О, мне знакомо это место! Мы ездили туда с Фабио вскоре после нашей свадьбы.
– И были там счастливы? – процедил я. А у самого в памяти ярко вспыхнуло время, о котором она говорила; время столь беспричинной и глупой радости!
– Счастлива? О да! Для меня тогда все
