хотела пренебрежительно отмахнуться. – Это излишне. Насмехаться над религиозными чувствами – обычное развлечение мирянок, причем не только молоденьких девушек, но и зрелых женщин. Я притерпелась, хотя ощущаю боль от издевок острее, чем следовало бы. Особы вроде графини Романи полагают, что мы – гробницы женственности, опустошенные и вычищенные в меру наших способностей ради чести вмещать в себя тело распятого Иисуса… Так вот, эти светские дамы воображают, что
мы не ведаем всего того, что известно им, что мы не в состоянии понять любовь, нежность или страсть. Они никогда не задумываются – да и как им могло подобное прийти в голову? – что у нас тоже были свои истории… Причем такие, над которыми даже ангелы зарыдают от жалости! Даже я, понимаете,
я… – И она яростно ударила себя в грудь, затем, внезапно придя в себя, холодно продолжала: – Устав монастыря запрещает нашим гостям задерживаться долее часа. Ваше время истекло. Я позову сестру, она покажет вам выход.
– Одну минутку, сударыня, – сказал я, понимая, что мне следует попытаться как-то оправдать поведение Нины, чтобы как следует разыграть свою роль. – Позвольте мне сказать пару слов! Моя невеста очень юна и ветрена. Я уверен, эта ее в высшей мере невинная прощальная ласка не заключала в себе умысла намеренно досадить вам.
Монахиня взглянула на меня, и ее глаза вспыхнули презрением.
– Вы, без сомнения, думаете, что это была одна только нежность к вам, синьор? Вполне естественное предположение, и мне было бы жаль разуверить вас.
Она замолчала, затем продолжила:
– Вы кажетесь человеком серьезным – возможно, вам суждено стать орудием спасения Нины. Я могла бы сказать так многое, но благоразумнее будет смолчать. Если в вас есть хоть капля любви, то никогда не льстите. Чрезмерное тщеславие погубит ее. Но, может быть, твердая, направляющая рука мудрого хозяина… кто знает? – Мать Маргарита замешкалась, вздохнула и негромко добавила: – Прощайте, синьор! Да благословит вас Бог!
С этими словами она осенила меня, почтительно склонившего голову, крестным знамением и бесшумно вышла из комнаты. Мгновение спустя появилась хромая престарелая послушница, чтобы проводить меня к воротам. Пока мы шагали по каменному коридору, боковая дверь совсем чуть-чуть приоткрылась, и оттуда выглянули два юных лица. На мгновение передо мной сверкнули четыре смеющихся глаза, и я услышал приглушенный возглас: «О! C’est un vieux papa!»[67] Тут моя провожатая, хоть и хромая, но не утратившая зоркости, заметила открытую дверь и сердито захлопнула ее со стуком, который, однако, не заглушил звонкого смеха, доносившегося изнутри. Дойдя до внешних ворот, я повернулся к своей почтенной спутнице, вложил в ее сморщенную ладонь четыре двадцатифранковые монеты и сказал:
– Отнесите это от меня преподобной матери-настоятельнице и попросите, чтобы завтра в часовне отслужили мессу за упокой души того, чье имя здесь написано.
Я протянул ей визитную карточку Гвидо Феррари и прибавил, благоговейно понизив голос:
– Его постигла внезапная, скоропостижная смерть. Во имя милосердия, помолитесь также за человека, который его убил!
Старуха изумленно округлила глаза и набожно перекрестилась, но пообещала, что мои пожелания будут исполнены. Я попрощался с ней и вышел; ворота монастыря захлопнулись за моей спиной с глухим лязгом. Пройдя несколько ярдов, я остановился и бросил прощальный взгляд на обитель. Какое мирное и спокойное зрелище представляла она в эту минуту, как уединенно выглядели ее древние серые стены в обрамлении пышных зарослей белых роз! Но сколько воплощенного проклятия таилось внутри – в виде юных девушек, которым было суждено превратиться в женщин и натуру которых не переменят все заботы, суровое воспитание и неусыпные тревоги монахинь на свете. Даже из этого пристанища святости они выйдут с подлыми душами, чтобы вести жизнь, исполненную порока и лицемерия, прикрываясь строгостью воспитания как доказательством собственной безупречной добродетели и чистоты! Какой урок извлекут они из примера монахинь, денно и нощно умерщвляющих свою плоть молитвой, постом и потоками слез? Чего они здесь наберутся, кроме презрения и насмешек? Девице в расцвете юности и красоты жизнь затворницы кажется настоящей нелепостью.
– Бедные монашки! – скажет она со смехом. – Какие же они темные и забитые. Их время уже прошло, а мое еще и не начиналось.
Из тысяч девушек, променявших тихую жизнь воспитанниц на светскую карусель, лишь немногие – очень немногие! – учатся воспринимать жизнь всерьез, любить всерьез, страдать всерьез. Для большинства из них весь мир – витрина модного заведения, где продаются наряды и дамские шляпки; любовь – вопрос денег и бриллиантов; скорбь – один только чистый расчет, как долго в нынешнем сезоне считается уместным носить траур. И ради подобных созданий мы, мужчины, годами трудимся – гнем спины, пока окончательно не ссутулимся от тяжелой работы, пока наши волосы не поседеют, пока в глазах не угаснет любая искорка радости бытия. И что же мы получаем в награду, что? Счастье? Редко. Неверность? Часто. Насмешки? Да мы должны радоваться, если нас всего лишь высмеивают и оттесняют на второй план в собственном доме! Благородные супруги называют это «добрым отношением». Существует ли на свете замужняя женщина, которая хоть раз не метнула камешек язвительной издевки в мужа за его спиной? Что скажете, сударыня? Вы, читающая эти строки? Думаю, вы теперь восклицаете с негодованием: «Конечно же, существует, и я – та самая женщина!» О, неужели? Позвольте поклониться вам до земли! Вне всякого сомнения, вы – единственное исключение из правил!
Глава 28
Авеллино – один из тех сонных, тихих и живописных городков, которые пока еще не осквернены нашествием вандалов-туристов. Обладатели «транзитных билетов» от контор Кука или Гейза никогда в нем не останавливаются – здесь нет «достопримечательностей», кроме древнего аббатства Монтеверджине, возвышающегося на скалистом холме и окутанного, словно волшебным плащом, воспоминаниями о стародавних временах и таинственной, задумчивой тишиной. Здесь так легко оглянуться в прошлое, на череду насыщенных событиями лет, вплоть до одиннадцатого века, когда аббатство возвели, как утверждают некоторые, на руинах еще более древнего храма Кибелы. Но что могут знать эти двуногие бараны и гуси, гонимые пастухами Куком и Гейзом, о Монтеверджине или Кибеле? Ничего – да им и наплевать. И тихому Авеллино, благополучно избавленному от их набегов, остается лишь радоваться, что он никак не отмечен на деловой карте «перегонов скота». Укрытый высокими Апеннинами городок, раскинувшийся на пологом склоне холма, что плавно спускается в зеленую плодородную долину, где река Сабато бурлит и сверкает белизной на фоне утесистых скал, похожих на разрушенные войной, покинутые замки, весь окружен дремотным покоем и какой-то величественностью, не идущей ни в
