адресные данные. И раз вы сами предложили работать в деловом, практическом русле, прежде чем заниматься Селивановым, я бы хотел спросить вас о Китадзиме-сане.
– О Наташе? – Пушистые брови Заречного взлетели над холодным металлом его узких очков.
– Нет, если бы я интересовался Наташей, я бы не стал склонять наше словечко «сан». Я бы хотел сначала спросить вас о ее муже.
– О Хидео? – Он искренне удивился.
– Да, о нем.
– Не совсем понимаю, с какого он тут бока… – По всему было видно, что к вопросам о Наташе Заречный готов больше, чем к интервью о ее покойном муже. – А что именно вас интересует?
– Вы давно с ним знакомы?
– Видите ли, Минамото-сан… – Он смущенно закашлял в кулак. – Я с ним вообще-то не знаком… То есть не то чтобы совсем… Лично не знаком, я имею в виду…
– А мне показалось, что знакомы.
– Вернее, как вам сказать… Мы с ним действительно знакомы, вы правы, но не близки, – нехотя пояснил он. – Так, чистая формальность… Пересекались на конференциях несколько раз – и не более того… В Москве, в частности. На этой конференции он даже и не показался до сих пор, хотя Наташа говорит, что он сейчас в Саппоро. Дома сидит, на улицу носа не кажет…
– И вы с ним в этот свой приезд контактов не искали? – Я внимательно посмотрел на русского красавца.
– Минамото-сан, мы же, как два нормальных мужика, должны друг друга понимать, нет? – Он мудро прищурился в моем направлении. – Мы же пока неформально беседуем…
– Неформально. – Я демонстративно отодвинул в сторону непочатую пачку протокольных бланков.
– То есть вы меня понимаете?
– Понимаю только то, что пора переходить к Наташе Китадзиме, так? – Я ответил ему «зеркальным» рентгеновским взором.
– Если по-прежнему без протоколов, – Заречный покосился на мои бумаги, – то можно перейти…
– Только на таких категоричных условиях?
– Только на таких, – отрезал он и расслабленно откинулся на спинку стула.
– Хорошо, согласен, продолжаем без записей… – Я автоматически пригнулся к столешнице, чтобы лучше слышать его ответы. – С ней, с Наташей то есть, вы давно знакомы?
– С девяносто первого.
– Со времен Аомори?
– Да, – кивнул он. – Если быть абсолютно точным, на конференции здесь, на Хоккайдо, в Хакодатэ, познакомились. В августе.
– Вы женаты, Олег Валерьевич?
– Ну что вы, Минамото-сан! – широко улыбнулся он, выказывая великодушие и мудрость. – Адюльтер – дело, знаете ли, хлопотное, и если сразу с двух сторон его организовывать, то это уже будет чересчур! Перебор будет!…
– Значит, с вашей стороны переборов, проблем и трудностей нет? Семейных, я имею в виду…
– С моей стороны семейных препон нет, – подтвердил мои слова Заречный. – Такие проблемы, Минамото-сан, порождают нервозность, а нам с вами в нашем ответственном и серьезном мужском деле нервничать ни к чему. Это женскому организму все равно, нервничает его хозяйка или нет в интимной ситуации, а у нас, сами знаете, рабочий инструмент тонкий – в плане внутренней сути, разумеется, – деликатный, и лишние стрессовые эмоции ему противопоказаны. Ничего хорошего они не приносят – ни нам с нашими инструментами, ни тем женщинам, которым наши инструменты нравятся.
– Вы, Олег Валерьевич, как я погляжу, множественное число очень любите, – заметил я. – Обобщаете вот так все одним махом, русских с японцами на ходу братаете.
– А что, у вас лично, Минамото-сан, от стресса и невроза мужской силы больше становится? – ехидно спросил Заречный. – Может, у всех японцев такая завидная особенность имеется?
– Да нет… – Я несколько сник от столь неожиданного физиологического вопроса. – Мы, японцы, – народ дисциплинированный, не любим отрываться от дружного коллектива.
– Все мужики, Минамото-сан, какими бы там идеалистическими философиями ни прикрывались, имеют абсолютно одинаковые проблемы. Равно как и женщины… Что в России, что в Японии, что где… Это правительства у нас разные…
– Наверное, – наконец-то очухался я. – Как регулярно, Олег Валерьевич, вы за эти двенадцать лет встречались и продолжаете встречаться с Наташей Китадзимой?
– Менее регулярно, чем ей хотелось бы, но со вполне удовлетворяющей меня лично частотой, – улыбнулся он. – Если опять же быть более-менее точным, то встречаемся мы с ней два-три раза в год, на таких вот скоротечных конференциях. Их сейчас и в России достаточно проводится, и на нейтральных территориях…
– Кто от этой нерегулярности страдает больше: вы или она? – Я перешел на характерный для последних дней моей профессиональной практики излишне откровенный, «русский» регистр.
– Минамото-сан, – хмыкнул Заречный, – между мной и Наташей почти десять лет разницы, так что ответ на ваш вопрос, я думаю, вам и так ясен, без моих слов…
– Значит, она?
– Ну естественно! Для нее это единственная отдушина в ее тоскливой японской жизни… – Он пристально посмотрел на меня в поисках мужского понимания.
– А для вас?
– А для меня… – Он постучал пальцами по поверхности стола и в очередной раз «мудро» улыбнулся. – Я, знаете ли, люблю разнообразие… Она, Наташа то есть, конечно, еще очень и очень как внешне, так и по темпераменту, но думать о чем-то перспективном в этом направлении мне как-то даже в голову не приходило…
– То есть никаких далеко идущих планов у вас с ней не было? Точнее, на нее?
– Минамото-сан, – он подался вперед в моем направлении, – вы же, как сами справедливо заметили, японец, так что посудите со своей японской колокольни! Какие здесь могут быть реальные планы! Что сверху, что сбоку!… У нее же есть все, что красивой русской бабе нужно для формального счастья в предзакатном блеске состоявшейся жизни: паспорт японский, зарплата японская, да и муж – не мужик, а муж, уточняю! – тоже японский, который, не знаю, как вас – вы тут все долгожители, – а меня, русского, переживет точно!…
– Он, я имею в виду – в единственном числе, вас, Олег Валерьевич, не переживет, – успокоил я его, подаваясь назад.
– Что вдруг? – Его удивление было весьма естественным.
– Его убили вчера вечером, – пресек я его патетичный прояпонский монолог.
– Кого убили? – осекся Олег Валерьевич. – Хидео?
– Да, Хидео Китадзима убит вчера вечером в собственном доме, в районе Айно-сато.
– И кто его?… – растерянно спросил Заречный.
– Мои коллеги, Олег Валерьевич, сейчас как раз этим вопросом и занимаются.
– Дома, говорите? – Он рассеянно посмотрел на локтевой сгиб левого рукава своего пиджака.
– Да, дома, где-то в половине десятого
