А “вопрос о трупах” сперва был решен таким образом, что тела расстрелянных развозили по моргам больниц и анатомическим театрам. При этом московским врачам и научным работникам было предложено в любом количестве брать трупы для исследовательских работ, анатомирования, препарирования. Вон, мол, какой богатый выбор — и мужчины, и женщины, разных возрастов, многие были совершенно здоровыми. Берите, налетайте! Это тоже, кстати, повторится в Третьем Рейхе, где профессор Страсбургского университета Хирт воспользуется столь благоприятной возможностью и начнет собирать коллекцию черепов, скелетов и заспиртованных трупов представителей разных рас и народов. Но из русских врачей в 1918 г. не согласился никто. Да и морги больниц вскоре оказались переполнены. И тела начали просто закапывать за городом где попало.
В Петроград свердловский Совнарком спустил разнарядку на 500 человек, которые должны быть расстрелянны. Но преемник Урицкого на посту председателя питерской ЧК Глеб Бокий проявил себя достойным учеником покойного шефа и выдвиженцем Якова Михайловича. Он значительно перевыполнил план и казнил 1300 — из них 900 в Петрограде и 400 в Кронштадте. Часть приговоренных погрузили в две баржи и затопили, трупы потом выбрасывало в Финляндии, многие были связаны колючей проволокой по 2 — 3 человека вместе.
Разумеется, не случайно и в Москве, и в Питере первый удар пришелся по священностужителям. В самых первых партиях жертв приняли мученическую смерть выдающийся деятель Православной Церкви протоиерей о. Иоанн (Восторгов), епископ Ефрем, еще целый ряд священников и монахов.
В рамках развернутой кампании террор покатился и по другим городам, хотя и в меньших масштабах. Причем дело теперь было поставлено централизованно, со свердловской четкостью и привычкой к организации. Москва требовала докладов о ходе террора — и эти доклады становились не менее важными, чем фронтовые сводки. Из Нижнего Новгорода доносили, что там расстрелян 41 человек, из Смоленска — 38. В Пошехонской губернии был уничтожен 31, в Ярославле — 38, а в Перми — 50, в Иваново-Вознесенске — 184, в Воронеже даже сосчитать не потрудились, сообщили, что “много расстрелянных”.
Но “красный террор” отнюдь не ограничивался единоразовой кампанией! Она была только началом, стартом сатанинского кошмара. Зиновьев в середине сентября, явившись на заседение Петроградской ЧК, изложил свой “пакет предложений”: вооружить рабочих и предоставить им право самосуда. Пусть, мол, руководствуются “классовым чутьем” и убивают “контру” прямо на улицах, вообще без каких-либо формальностей. И Свердлову его идеи в принципе понравились. Хотя вооружать рабочих все же не стали. Остереглись. Поскольку у большинства рабочих такая власть уже в печенках сидела.
Пришлось действовать силами только верных слуг режима. Но и террор продолжился, превращаясь в постоянное, “обыденное” явление. И в неотъемлемую часть государственной политики. Инициативу Свердлова горячо подхватил Троцкий. Он заявлял, что “устрашение является могущественным средством политики, и надо быть ханжой, чтобы этого не понимать”. И создал собственные карательные органы, Революционные Военные трибуналы. Независимые от ЧК и свердловских Ревтрибуналов. Радек требовал, чтобы казни были публичными — тогда они, дескать, окажут более сильное воздействие. А член коллегии ВЧК Лацис (Судрабс) писал: “Для нас нет и не может быть старых устоев морали и гуманности, выдуманных буржуазией для эксплуатации низших классов”. Он стал одним из главных теоретиков террора и рассуждал в “Известиях” о новых законах войны, отметающих все прежние правила и конвенции: “Все это только смешно. Вырезать всех раненых в боях против тебя — вот закон гражданской войны”.
Впрочем, и “своих” не щадили. Строительство и укрепление армии Троцкий вел драконовскими мерами. Когда красные войска бросили Казань, а белогвардейцы с чехами вслед за ними двинулись к Свияжску, туда прибыл Лев Давидович и останавливал отступавшие части. Приговорил к смерти 27 ответственных работников, бежавших от чехов, а простых красноармейцев, по свидетельству Ларисы Рейснер, “расстреливали, как собак”. Троцкий ввел “децимации” — выстраивал отступившие полки, приказывал рассчитаться по порядку номеров, и каждого десятого казнили. Случалось подобное и в других местах. Так, на Северном фронте однажды расстреляли целый полк, отказавшийся идти в атаку.
Но расправы над “своими” были, конечно, побочным явлением. Это отлаживались “инструменты”, оказавшиеся разболтанными и негодными для достижения задач троцких и свердловых. А главная направленность жуткой политики террора была другой. Лацис
п оучал в газете “Красный террор”: “Мы не ведем войны против отд ель ных лиц. Мы истребляем бур жуазию как класс. Не ищите на следствии материалов и доказат ельств того, что обвиняемый действовал сл овом или делом против Советов. Первый вопрос, который вы должны ему предложить — к какому классу он принад ле жит, какого он прои схождения, воспитания, об разования или профессии. Эти вопросы и должны оп ределить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность кра сного террора”.
Простите, но уж какая буржуазия могла остаться в Советской России к осени 1918 года?! Те, кто и впрямь имел капиталы, перебрались за границу еще в 1917-м, до Октябрьской революции, спасаясь от развала и надвигающегося хаоса. После революции многие выехали через Финландию, пока она еще не отделилась. Эмигрировали и позже — на Украину, а оттуда в Германию. Поскольку выезд в германскую зону оккупации был довольно свободным.
Остались те, кому бежать было некуда и не на что. Не буржуазия, а интеллигенция. Чиновники, студ
ен ты, учителя, врачи, гимназисты, инженеры, техники, юристы, журналисты. И офицеры. А офицеры военного времени — это была та же интеллигенция, призванная из запаса. Так что и “красный террор” стал по своей сути целенаправленным истреблением интеллигенции. Той самой, что некогда горячо поддерживала либералов, зачитывалась речами думских оппозиционеров, освистывала царизм, искренне сочувствовала и помогала революционерам, а Февраль встретила восторгами, криками о “свободе” и алыми бантами…
С точки зрения “нормальной” политики очередное преступление Свердлова опять было иррационально. Интеллигенция была оппозиционна коммунистам, но практически безвредна. Протесты и “заговоры” не шли дальше кухонной болтовни. Если один юнкер Канегиссер решился взять револьвер и пустить пулю в Урицкого, то сколько тысяч… нет, сотен тысяч юнкеров, офицеров, чиновников даже не помыслили о такой возможности! На Дон, на Украину, Кубань, в Сибирь для борьбы с Советской властью ехали единицы. Даже в те периоды, когда путь туда был относительно безопасен. Белые армии были ничтожны по численности — они уже позже стали разрастаться за счет недовольных коммунистами крестьян, рабочих, казаков. А львиная доля офицерства так и осталась сидеть по домам, не желая вступать в “братоубийственную войну”. Надеясь, что она обойдет их стороной.
Но “красный террор” обрушился именно на этих офицеров, а не на тех, кто сражался у Деникина или Каппеля. Мало того, офицерам и интеллигенции нужно было чем-то прокормиться, содержать семьи. А при советской системе пайков это можно было сделать лишь работая на новую власть. И они шли служить и работать. Волей и неволей несли большевикам свой опыт, знания, умение. То самое, чего так не хватало революционерам, умеющим лишь разрушать, а не строить… И бесценный интеллектуальный потенциал отправляется на убой! Вплоть до нередких случаев, когда офицер шел “военспецом” в Красную Армию, погибал за Советскую власть, а в это время в тылу его родных и близких ставили к стенке в качестве “буржуев”…
И все же “красный террор” не был абсолютно бесцельной импровизацией Свердлова. Нет, смысл имелся. Глубокий и уже однажды опробованный. В Галиции. Когда в 1914 г. наши войска, гоня австрийцев, заняли Западную Украину, то они нашли там очень дружественное население. Все крестьяне Львовщины называли себя русинами, подавляющее большинство было православным. И, как удивленно отмечали офицеры, их язык был ближе к великорусскому, чем в Поднепровье (что легко объяснимо — в Поднепровье шло смешение жителей Киевской Руси с тюркскими народами). Но в 1915 г. русским пришлось отступить из Галиции. И на нее обрушились карательные акции. Целенаправленно, по планам австрийских геополитиков, было истреблено или изгнано православное духовенство, а почти всю интеллигенцию или казнили или отправили в концлагель Телергоф, откуда не возвращались. Их место заняли униатские священники и учителя из подготовленных в Вене националистов (их называли “мазепинцами”). Результат известен. Русины сохранились только в Карпатах, в горных районах. А жители равнины превратились в “западэньцев” с другим языком, другой верой — и в ярых врагов России.
