я не буду больше говорить, писать, думать о нем! Прощайте, моя дорогая подруга!
Письмо XXIX
Эвелина – в продолжение. Берри-Хилл, 10 августа
Вы сетуете на мое молчание, моя дорогая мисс Мирван, – но о чем же мне писать? Мне нечего рассказать, и даже живое воображение не способно восполнить нехватку событий. Однако теперь мне есть, о чем поведать: вчера у нас состоялся важный разговор с мистером Вилларсом.
Это был самый веселый завтрак с тех пор, как я вернулась в Берри-Хилл. По его окончании мистер Вилларс не удалился, как обычно, к себе, но продолжил беседовать со мной, пока я шила. Возможно, он провел бы так все утро, если бы не фермер, который пришел за советом: вместе они ушли в кабинет.
Оставшись одна, я снова загрустила. Я так пыталась быть жизнерадостной, что даже утомилась. Отложив работу и облокотившись на стол, я предалась мрачным мыслям. Эти размышления, более ничем не сдерживаемые, повергли меня в глубокую печаль.
Так я сидела, пока не заметила мистера Вилларса, внимательно меня разглядывавшего через открытую дверь.
– Фермер Смит ушел, сэр? – воскликнула я, вскакивая и хватаясь за работу.
– Я не хочу тебя отвлекать, – сказал он серьезно. – Я вернусь в кабинет.
– Да, сэр? Я надеялась, что вы останетесь тут.
– Надеялась! И почему же, Эвелина, ты на это надеялась?
Вопрос был такой неожиданный, что я не знала, как ответить. Однако, заметив, что мистер Вилларс собирается уйти, я удержала его и попросила вернуться.
– Нет, моя дорогая, нет, – сказал он с вымученной улыбкой. – Я лишь мешаю твоим размышлениям.
Снова я колебалась, не зная, что сказать, и он ушел. Сердце мое было с мистером Вилларсом, но мне не хватило смелости последовать за ним. Мысль о важном разговоре, начатом столь серьезно, напугала меня. Я вспомнила вывод, который вы сделали из моего рассказа, и побоялась, что и он истолкует его так же.
Я провела остаток утра у себя в комнате, погруженная в задумчивость. За обедом я снова попыталась быть веселой, но сам мистер Вилларс грустил. У меня не хватало сил, чтобы поддерживать беседу одной. Как только обед закончился, он взял книгу, а я подошла к окну. Так я простояла, наверное, около часа. Я задавалась вопросом, как рассеять возможные подозрения мистера Вилларса, не упоминая о том, что я с таким трудом пыталась скрыть. Но, размышляя о будущем, я совсем позабыла о настоящем! Я так задумалась, что от меня ускользнуло, насколько странно выглядели мои необычное бездействие и крайняя задумчивость. Когда я в конце концов пришла в себя и обернулась, я заметила, что мистер Вилларс, который отложил книгу, внимательно смотрит на меня. Я очнулась и, едва осознавая, что говорю, спросила, читал ли он.
Он немного помедлил, а затем ответил:
– Да, дитя мое, книгу, которая причиняет мне боль и беспокоит меня.
Он имеет в виду меня, подумала я, и не ответила.
– Что, если мы почитаем ее вместе? – предложил он. – Поможешь ли ты мне разобраться в том, что тут написано?
Я не знала, что ответить, но вздох невольно вырвался из моей груди. Он встал и, подойдя ко мне, с чувством произнес:
– Дитя мое, я не могу дольше быть молчаливым свидетелем твоей печали. Разве горе твое не будет моим горем? Разве не должен я знать о его причине? Ведь я так сопереживаю тебе!
– Причине, сэр! – вскричала я, крайне встревоженная. – Что за причина? Я не знаю, я не могу сказать, я…
– Не бойся довериться мне, моя дорогая Эвелина, – сказал добрый мистер Вилларс. – Открой мне свое сердце. В нем не может быть чувств, которые я не одобрил бы. Расскажи мне, что же случилось, что так мучает нас обоих! Кто знает, возможно, я смогу чем-то облегчить твою боль?
– Вы слишком, слишком великодушны! – в замешательстве воскликнула я. – Но, право же, я не знаю, что вы имеете в виду.
– Я вижу, – отвечал он, – что тебе тяжело говорить. Тогда я попробую избавить тебя от необходимости объяснять и догадаюсь сам.
– Это невозможно! Ни один человек не сможет ни догадаться, ни даже предположить… – Тут я резко остановилась: я дала мистеру Вилларсу понять, что ему действительно было, о чем догадываться. Однако он не заметил моей ошибки.
– По крайней мере, позволь мне попробовать, – мягко продолжил он. – Возможно, я буду отгадывать лучше, чем ты ожидаешь. Если я перепробую все, определенно, я приближусь к истине. Скажи честно, дорогая, не таясь: после веселья и разнообразия лондонской жизни не кажется ли тебе, что деревня скучна и утомительна?
– Конечно, нет! Я люблю Берри-Хилл еще больше, чем прежде, и еще больше, чем прежде, я бы хотела никогда не уезжать отсюда!
– О дитя мое! Если бы я мог запретить ту поездку! Я всегда был решительно против нее, но не смог противостоять твоим уговорам.
– Мне стыдно вспоминать о том, как я просила отпустить меня, но в конце концов сама себя наказала за это!
– Теперь слишком поздно рассуждать об этом. Иногда не стоит сожалеть о том, что сделано, ведь, если бы мы не совершали ошибок, нам неоткуда было бы выносить уроки.
Опустившись в кресло и сказав мне сесть рядом, он продолжил:
– Итак, я продолжу угадывать. Возможно, ты сожалеешь о разлуке с друзьями, которых завела в городе. Возможно, ты скучаешь по их обществу и боишься, что больше не увидишься с ними. Возможно, с лордом Орвиллом…
Я не могла удержаться и вскочила.
– Дорогой сэр, больше не спрашивайте меня ни о чем! Мне не в чем признаваться, нечего сказать. Это всего лишь случайность, я сама не знаю, почему загрустила! Мне принести вам другую книгу? Или снова возьмете эту?
Несколько минут мистер Вилларс молчал, а я сделала вид, что выбираю том. В конце концов с глубоким вздохом он сказал:
– Я вижу, я слишком хорошо вижу, что, хотя Эвелина и вернулась, я потерял свое дитя!
– Нет, сэр, нет! – вскричала я в ужасе. – Она все еще ваше дитя, больше, чем когда бы то ни было! Без вас мир был бы для нее пустыней, а жизнь – тяжкой ношей. Простите ее и, если сможете, снизойдите еще раз и позвольте ей поверить вам все свои мысли!
– Как высоко я ценю доверие моей Эвелины, как сильно я его жажду, она и представить себе не может, – отвечал мистер Вилларс. – И все же вытягивать, вырывать у нее признания… Чувство справедливости и моя любовь к тебе не позволят мне этого сделать.
