все же с радостью покину Лондон, ведь теперь здесь не осталось ни одного человека, с кем я хотела бы встретиться снова. Если бы я только могла увидеть лорда Орвилла – тогда мне не о чем было бы жалеть, тогда я могла бы подробно объяснить то, о чем написала ему в спешке… И все же я всегда с удовольствием буду вспоминать, что он зашел навестить меня. Наверное, он принял мои извинения.
Прощайте, мой дорогой сэр. Близится время, когда я надеюсь снова получить ваше благословение. Я с нетерпением жду того мига, когда всей своей радостью, всем своим счастьем я буду вновь обязана лишь вашей доброте.
Письмо XXV
Мистер Вилларс – к Эвелине. Берри-Хилл, 7 июля
Добро пожаловать, трижды добро пожаловать, моя дорогая Эвелина, в объятия истинного и самого любящего из твоих друзей! Миссис Клинтон, которая поспешит к тебе с этими строками, отвезет тебя прямиком сюда: я больше не в силах выносить разлуку с моей милой девочкой, моим чудесным утешением в болезни и старости! Да простят мне твои почтенные друзья в Говард-Гроув, что я лишаю их твоего общества и что, вопреки обещанию, ты не навестишь их в Берри-Хилл: я совсем заждался тебя, поэтому поезжай сразу домой.
Мне нужно многое тебе сказать, поделиться мыслями относительно твоих последних писем, ведь некоторые твои рассказы меня сильно встревожили. Но я приберегу свои советы для наших будущих бесед. Посему поспеши туда, где ты появилась на свет, в колыбель твоей юности, где до сих пор ты не знала ни забот, ни горя. О, хоть бы врата в это мирное жилище были навсегда закрыты для них!
Прощай, моя дражайшая Эвелина! Я надеюсь лишь, что твоя радость от нашей скорой встречи хоть немного сравнится с моей!
А. Вилларс
Письмо XXVI
Эвелина – к мисс Мирван, Берри-Хилл, 14 июля
Моя дорогая Мария будет удивлена и, надеюсь, опечалена, когда вместо своей подруги увидит это письмо: холодный, неодушевленный лист бумаги, на котором я с трудом смогла описать свои чувства.
Когда я написала вам в последнюю пятницу, я с часу на час ожидала миссис Клинтон, с которой намеревалась отправиться в Говард-Гроув. Миссис Клинтон приехала, но наш план изменился. Мистер Вилларс, лучший и добрейший друг, какой только мог бы быть у сироты, передал мне нежное письмо, в котором немедленно призывал меня в Берри-Хилл.
Я послушалась. И – простите меня! – послушалась охотно. Я была бы самой неблагодарной из смертных, если бы после столь долгой разлуки рассудила иначе. И все же – о Мария! – хоть я и хотела покинуть Лондон, отъезд не сделал меня счастливой! Мне в самом деле не терпелось вернуться в Берри-Хилл, но никакие слова не смогут описать ту тяжесть на сердце, с которой я уехала. Думаю, вы едва узнали бы меня. Право, я и сама себя не узнаю… Возможно, если бы я сначала увидела вас, моя добрая и участливая подруга, вам бы я поверила все секреты моего сердца, и тогда… Но позвольте мне продолжить.
Миссис Клинтон доставила мадам Дюваль письмо от мистера Вилларса, в котором он просил отпустить меня в Берри-Хилл, на что она охотно согласилась. И все же, заметив, как охотно я готова покинуть город, она поняла, что месье Дюбуа в самом деле мне безразличен. Несколько смягчившись, мадам Дюваль заявила, что согласилась «похоронить меня в деревне», лишь чтобы наказать его за безрассудные мысли о такой девчонке, как я.
Брэнгтоны заявились проститься со мной, но я и слова больше о них не напишу! Я не способна думать об этой семье и сохранять спокойствие, ведь это по их вине, из-за их развязности и наглости я так тревожусь, так страдаю!
В дороге я была так подавлена, что с огромным трудом смогла убедить достойную миссис Клинтон, что не больна. Увы! Я так терзалась, что порадовалась бы любой телесной боли вместо тех душевных мук, которые испытывала!
И все же, когда мы приехали в Берри-Хилл, когда экипаж остановился у дверей дома, я затрепетала от радости! Когда в окне я заметила самого дорогого, самого почтенного человека из всех – мистера Вилларса – с воздетыми к небу руками в благодарность небу за то, что я благополучно добралась – боже правый! – я думала, мое сердце разорвется! Я сама открыла дверь экипажа; я влетела (да-да, мне казалось, что мои ноги не касались земли) в гостиную. Мой покровитель поднялся было мне навстречу, но снова упал в кресло. Лицо его сияло от радости, и он с глубоким вздохом произнес: «Господи, благодарю Тебя!»
Я бросилась к нему. В исступлении я обнимала его колени, я целовала его руки и поливала их слезами, но говорить не могла. Почтенный мистер Вилларс то поднимал глаза к небу, то склонялся надо мной и заключал меня в объятия. Он едва сумел произнести слова благословения, переполнявшие его великодушное сердце.
О мисс Мирван, разве я не должна быть счастлива, что меня так любит лучший из людей? Чего еще мне остается желать, кроме как заслужить его доброту? Не сочтите меня неблагодарной – о нет, я не такова! – хотя затаенная грусть сейчас мешает мне возрадоваться невероятной щедрости Провидения.
Я не в силах ни записать свои мысли в дневник, ни привести их в порядок.
Как мало значит для счастья то, где мы находимся! Я надеялась, что, вернувшись в Берри-Хилл, вновь обрету спокойствие. Но все оказалось совсем не так: никогда прежде Эвелина не была столь далека от него.
Я пишу это и краснею. Сможете ли вы, Мария, простить серьезный и грустный тон моего письма? Но я с таким трудом скрываю свою печаль в присутствии мистера Вилларса, что не могу отказать себе в утешении и не поверить ее вам.
Прощайте, моя дорогая мисс Мирван.
Добавлю еще кое-что: пусть невеселый настрой этого письма не введет вас в заблуждение, не приписывайте заведомо ложной причине меланхолию, о которой я вам поведала. Не думайте, что подруга ваша оплакивает потерю своего сердца – нет, о нет! Поверьте, сердцу своему она единовластная хозяйка – так было, есть и будет всегда. Клянусь вам, это правда. Любящая вас Эвелина.
Прошу, принесите извинения от моего лица уважаемой леди Говард и вашей дорогой матушке.
Письмо XXVII
Эвелина – к мисс Мирван. Берри-Хилл, 21 июля
Вы обвиняете меня в загадочности и скрытности. Без сомнений, я заслужила этот упрек и должна
