вопль Хицу сотряс долину. Главарь Шогу прыгнул на другую скалу и скрылся из виду.
Шогу нашли Хицу в небольшой расщелине, на дне которой лежал мертвый бандит, а рядом – связанный, заткнутый кляпом и испуганный, но живой Фоэ. Хицу разрезал веревки и вынул кляп, и Фоэ кинулся ему в ноги, рыдая:
– Прости меня, Хицу, прости! Я сам не знаю! Я не видел!
– Где Танэтомо?!
Дрожащий палец Фоэ указал в расселину неподалеку. Биру спрыгнул в нее, и сердце Аяшике упало, когда эхо разнесло по скалам горестный крик.
Аяшике долго не мог заставить себя спуститься к телу и тупо смотрел, как Соба, Биру и Дзие встают на колени перед павшим. Верный добрый Танэтомо, боявшийся лишь одного – подвести Хицу. Танэтомо, мечтавший стать лучником таким же великим, как Манехиро, и ждавший, что Аяшике все же превратится в себя прошлого. Танэтомо, искавший в мире справедливость, не находивший ее, но продолжавший в нее верить, – теперь лежал бездыханным. Аяшике не видно было его раны, и слабая надежда вскружила голову, когда Дзие опустил ладони на грудь Танэтомо. Но синее свечение не пришло и целитель убрал руки.
Соба заплакал в голос. Он бывал груб с юношей, ругал и наставлял его, но так, как это делает учитель с любимым учеником. Хицу не плакал, но на его лице-маске загустели тени, а глаза в этих тенях вспыхнули ярким огнем.
– Остальные выжили? – быстро спросил Фоэ у Аяшике, не сводя глаз с приближающегося Хицу.
Аяшике сумел лишь покачать головой. Что-то странное было в поведении Фоэ, но мысли застилал образ Танэтомо. То, как он при любой неудаче бросался совершить сэппуку, а Соба его останавливал, приподнимая за шиворот. То, как терпеливо он учил Аяшике стрелять левой…
– Как? – выдохнул Хицу.
– Мы видели, как они подступают, сбросили на них камни. Танэтомо подстрелил одного, а потом… Он сказал, что ему нужен другой обзор, что так он их не достанет… Я пошел за ним, и когда Танэтомо встал на краю скалы, они бросили в него кунай. И попали в живот…
– Биру! – перебил Хицу. – Чем его убили?
– Кунаем, – отозвался Биру.
– Я успел лишь сам спрятаться за камнем. Я отговаривал его! Но ты же знаешь Танэтомо! – стонал Фоэ. Он то и дело прикладывался головой о камень, словно не мог вынести муку, и на лбу уже налилось лиловое пятно. – А потом они поднялись по скалам… Крестьяне не смогли их задержать… Они же не бойцы… Бандиты их убили.
– Почему не убили тебя?
– Прости меня, Хицу! Я трус, я уговорил их! Сказал, что я важный человек при дворе Нагары, что они смогут дорого меня продать…
– Не верю! – вскричал Хицу. Фоэ сделался белым как снег. Он отползал, но Хицу надвигался, и с каждым шагом катана поднималась все выше. – Ты уже обманывал меня не раз! Скажи мне правду, грязь, или я!..
– Стой! – Соба схватил Хицу, но тот принялся отбиваться. Учитывая, что он был раза в три тоньше и ниже на полторы головы, его сопротивление было впечатляющим: Соба едва справлялся. – Оставь его, твоя ненависть не вернет Томо! Помогите же мне!
Аяшике, Дзие и Биру взялись за руки обезумевшего Хицу. Казалось, даже зубы и язык Хицу удлиняются, как у змеи, топорщатся без всякого ветра его волосы, хрупкое тело покрывается буграми тяжелых мышц. Хицу начал выдыхаться, гнев сменила боль, а рычание – плач, и он позволил усадить себя на землю. Соба сжал ладонями его виски, пришептывая сутру. Скорбь рвала Аяшике изнутри – гибель Танэтомо, теперь это зрелище: он еще не видел Хицу таким разбитым.
Хицу был прав: Изнанка снова потребовала платы и получила ее. Победа оказалась легка – они предполагали, что могут не уйти живыми. Но сейчас Аяшике казалось, что умри они все, было бы не так больно. Изнанка забирала самых чистых: сначала Иноуэ, теперь Танэтомо…
– Эй! – раздался вдруг несмелый окрик Улиточки откуда-то сверху. Шогу подняли головы: чужой голос выдернул их из ужасного сна, длившегося вечность. – Добрые самураи, Трегуб, кажется, жив!
Дзие вскочил на ноги и бросился за Улиточкой. Биру и Соба понесли тело Танэтомо. Фоэ то упирался, то позволял тащить себя в деревню. Он казался еще более испуганным, чем когда его нашли, или даже когда Хицу налетел на него с катаной.
Сам Хицу остался позади и вернулся последним.
Потеря пятерых омрачила победу, и все равно крестьяне едва сдерживали радость. Уже вернулись женщины и дети. Кто-то налетел на Аяшике, сжал тонкими руками – то была Игураси. Он так скучал по ее объятиям, но сейчас не смог обнять в ответ. Она нашла взглядом Хицу и улыбнулась еще шире, а потом заметила, кого несли Биру и Соба. Аяшике отвернулся, не желая видеть, как ее улыбка угаснет.
Вскоре Хицу вышел на главную площадь, с которой уже убрали трупы бандитов и лошадей, и сказал:
– Празднуйте! Они отдали жизни за то, чтобы вы радовались!
– Слава семи самураям!
Тела бандитов свалили в кучу на окраине деревни. Четверых выживших решено было казнить, но крестьяне не захотели брать на себя грех убийства, и Хицу сам исполнил приговор. Аяшике пришел к боевым телегам Биру, в которые уложили мертвецов, и стал рассматривать казненных. Он сам не понимал, зачем ему это нужно, пока не увидел, что головы отсечены от шей точными ударами, но лица целы. Аяшике почувствовал странное облегчение, и маска демона, преследовавшая его внутренний взор, стала бледнеть.
Ближе к ночи крестьяне позвали «семерых самураев» на пир. Они сумели удивить даже Аяшике: наварили рыбы и наделали рисовых шариков с фруктами. Пока Шогу почтительно отказывались, а местные уговаривали, живот Аяшике десять раз скрутился в тугой узел. Хицу настаивал, что не станет отбирать у крестьян еду, на что те ответили, что с голода точно не умрут – оружие, доспехи и прочее добро бандитов удастся продать, – но заберут свои жизни, если не смогут достойно отблагодарить спасителей. Наконец Шогу согласились. Еда была приготовлена с любовью, но казалась пресной. Шогу медленно пережевывали каждый кусок, чтобы насытиться меньшим. Это был самый унылый пир на памяти Аяшике…
А затем что-то случилось – Аяшике и сам не понял, как в дом набилась такая куча народа, он сам начал смеяться и корчить рожи, а Соба пытаться его перешутить. Биру облепили женщины и дети, желавшие рассмотреть его золотые волосы и голубые глаза. Фоэ перестал трястись, как в лихорадке, и даже Дзие и Хицу присоединились к веселью. Миски наполнялись едой, пустели,
