class="p1">Через семь дней после Изнанки, забравшей у них Иноуэ, Шогу вышли к деревне, правда, не той, за которой начинались владения Шаэ Рю. Как искать Деревню Летучих Скал, не знали пока ни Хицу, ни Соба.
Гостиный двор оказался люден, как «Пляшущий журавль». По пути встретились несколько самураев, что направлялись в Земли Раздора. Они не спешили, а значит, война пока не разгорелась.
– Фоэ не врал, – сказал Биру. – И Гирада, и Укири пока медлят.
– Фоэ говорил с Нагарой? – удивился Аяшике. – После того, что он вытрепал Нагаре, Хицу ему позволил?
– А как ему запретить? Он все равно может медитировать, притворяясь, что спит, – пожал плечами Биру. – Главное он уже рассказал, и Нагара понял, что Хицу непреклонен. Что еще он передаст?
– Ох, ну, даже не знаю! Может, сообщит, где мы находимся? Чтобы Нагаре было легче нас поймать?
В лапшичной Аяшике, уже не надеявшийся поесть горячего рамена, разрывался между едой и желанием подслушать, о чем говорят самураи. Но ничего особенного из болтовни он не выудил. Лишь пару раз прозвучало тревожное «Да, грядут тяжелые дни». Когда Соба отошел к лапшичнику, чтобы осторожно выведать у него, где может находиться заветная деревня, в заведение вбежал человек. Люди постоянно входили и выходили, но этот обратил на себя внимание: судя по грязным обноскам, то был нищий крестьянин. Он упал на колени и принялся стенать, но говорить ему не дали:
– Опять ты! – Какой-то детина схватил крестьянина за шиворот и поволок на улицу, ругаясь: – Если еще раз тебя тут увижу…
– Томо, – устало сказал Хицу, увидев, что Танэтомо готов броситься на помощь. – Может, они наказывают его за дело.
Обостренное чувство справедливости Танэтомо снова разбилось о холодную решимость Хицу добраться до Врат быстро и без происшествий. Аяшике подметил, что молодой лучник, ранее готовый растерзать любого, кто косо взглянет на Хицу, теперь все чаще отмалчивается. Трудно было не спрашивать себя: хватит ли у Танэтомо духу идти за Хицу до самого конца? Дорога к Шаэ Рю испытывала каждого из Шогу на прочность. Настал час Танэтомо проверить свою преданность.
Соба вернулся без новостей. Шогу вышли на улицу, где толпился люд: самураи со слугами, крестьяне из соседних деревень, торговцы и эта, жмущиеся по краям дороги, чтобы не навлечь на себя гнев остальных. От съеденного Аяшике едва дышал, но это ему будто бы не мешало:
– Биру, ты же пойдешь со мной в онсэн?
– Пойду. Только если вы с Игураси будете держать рот на замке.
– Я буду нем, как рыба безмозглая! О, курова, как же хочется в теплую водичку!..
– А ну, пшел отсюда! – прервал его крик.
Толпа расступилась, посреди перекрестка замер крестьянин, такой же грязный и бедный, как тот, что рыдал в лапшичной. Он уткнулся лицом в дорожную пыль, а над ним возвышался, потрясая нагинатой, самурай. Судя по состоянию лезвия и потрепанному кимоно, достаток у самурая был не сильно больше, чем у крестьянина, зато с лишком хватало спеси.
Выпучивая глаза и размахивая над бедняком оружием, он орал:
– Я самурай, а не ронин-попрошайка! Как ты посмел лезть ко мне с такой просьбой? Работать за миску риса на таких, как ты? Скажи спасибо, что я еще не проткнул тебя!
– Ой, говорил я вам, говорил! Понапрасну рассердим их только! – Слева от Аяшике двое других крестьян тревожно наблюдали за сценой. – Заколют бедного Трегуба! А потом пойдут и за остальными!
– Навоз тебе на язык, Улиточка, тьфу, – отозвался второй. – Нужно было попробовать.
Танэтомо увернулся от руки Собы, но бросился не к самураю, который продолжал расписывать свои добродетели перед крестьянином Трегубом, а к Улиточке и третьему.
– Что у вас за беда?
Опешившие крестьяне долго хлопали глазами, потом долго кланялись, потом сбивчиво заговорили:
– Мы пришли просить помощи, молодой господин! Деревня наша в беде… Бандиты! Уже три раза грабили. Скоро вернутся, а мы отдали последнее на налоги…
– А что мати-бугё вашей префектуры? Вы просили о помощи?
– Просили, но нам сказали, что воинов всех послали на границы.
– Что за деревня? – спросил Хицу, приблизившись к ним.
– Это в скалах. Три дня отсюда. Деревня Летучих Скал.
Тем временем самурай, раззадоренный улюлюканьем толпы, махал острием нагинаты над самой головой крестьянина, а кто-то кричал: «Насади его! Насади!» Крестьянин, казалось, уже умер от страха – он так и не двинулся с места. Самурай, гадко ухмыляясь, раскрутил над головой нагинату, но вдруг пошатнулся и выпустил древко из рук. Следом из его носа брызнула кровь. Нагината, подхваченная чужими руками, отвесила несколько быстрых ударов по его заду, отчего он завалился вперед. Крик, смешанный с бульканьем, поднял в толпе злой смех: самурай, лишившийся оружия и даже не понявший, откуда прилетел удар в нос, тупо вращал глазами и пытался отползти.
Хицу, ниже самурая на голову, выглядел куда более грозно: глаза метали молнии, на руках вздулись вены. Он вскинул нагинату и взмахнул ею у самого кончика разбитого носа. Еще немного – и Хицу разрезал бы лицо противника надвое, но сумел остановить удар… Глаза самурая закатились, он завалился на бок. Хицу отшвырнул нагинату и скромно поклонился хохочущей толпе. Танэтомо поднял бледного как смерть крестьянина и отвел к остальным.
– Мы отгоним бандитов от вашей деревни! – заявил Хицу, и крестьяне снова потеряли дар речи, но на сей раз от благоговения.
В путь двинулись немедленно. Аяшике не успел огорчиться тому, что ему не дали полежать в онсэне: его испугало баловство Хицу с нагинатой. Он уже хорошо помнил одного мастера меча, который забавлялся, останавливая клинок перед носом жертв. Позже его забавы стали кровавее: Кадзуро учился срезать лица с черепов и безупречно рассекать на равные половины. Как он был бы горд, увидев, что его сын унаследовал эту смертоносную точность!..
Спустя два дня Аяшике поразился тому, как подробно в его памяти сохранились виды Деревни Летучих Скал. Наяву все было таким же, как во сне: скалы утопали в лохмах рассветного тумана, домики были раскиданы по долине, похожей на чашу, вдалеке виднелись очертания вулкана, а где-то у кромки леса должны были находиться Врата.
Жители встречали спасителей у спуска в долину. Медленно, как младенцы, они хлопали глазами, певучим был их деревенский говор, все как один – не от мира сего, словно видят что-то, неподвластное зрению чужаков. Трегуб, Улиточка и третий крестьянин, Мох, рассказали в пути, что уже три сезона их грабит банда из одиннадцати головорезов. Никто не пытается помочь – чиновникам нет дела до такой глухомани. Бандиты обещали вернуться с первыми осенними
