детям; развод при этом, по мнению Розин Кюссе, воспринимается как «переходный этап в истории семьи», а не как разрыв. Развод дает паре, лишенной иллюзий, но остающейся родителями, свободу обрести счастье в новом союзе. «Пара больше не является частью семьи, это отдельное понятие», — констатирует Роберт Нойбургер, длительное время возглавлявший Французское общество семейной терапии; при совместном воспитании детей супружеские отношения становятся «братскими».
Тем не менее никогда так сильно не верили в любовь, как это происходит сегодня, немецкий социолог Ульрих Бек говорит даже о «светской религии любви». В современной паре любовь черпает свою власть в возвеличивании «Я», личности: именно любовь дает каждому чувство собственной значимости и силы, тем более ощутимое, что любовь больше не рассматривается с экономической и социальной точек зрения, что было характерно для предыдущих веков, и что она стала способом самовыражения личности. В равновесии жизни пары центральное место занимает секс: телесный союз служит мерилом для определения степени счастья партнеров. Новый любовный порядок строится на культуре гедонизма, отношения длятся до тех пор, пока партнеры находят в них удовлетворение, но подобное возвеличивание удовольствия вызывает фрустрацию. Индивидуализм порождает нарциссическую уязвимость: верность гарантирует искренность отношений, но она продолжается, только пока есть любовь. Поэтому измена воспринимается как нарушение взаимного обязательства из‐за пропавшего влечения: у того, кто обманут, возникает чувство собственной незначительности. Неудача в любви, монотонность желания и страдание, вызванное расставанием, угрожают самоуважению: «Твой силуэт затерялся, как мелкая деталь пейзажа», — писала в 1901 году Лу Андреас-Саломе, будущий психоаналитик, молодому поэту Рильке в прощальном письме, которое его огорчило. «Стать деталью пейзажа» похоже на потерю идентичности, но также наводит на мысль об обновлении при изменении шкалы ценностей: Рильке благодаря этому стал «ювелиром любви на расстоянии» (Натали Эпрон, «Конец любви и его литературная трактовка», 1997).
Вечная асимметрия
Лу Саломе была удивительно эмансипированной для своего времени женщиной, чем нажила себе множество врагов. В 1900 году большинство женщин не имели никакой свободы, исполняли те же роли, что и их матери и бабушки, заботились о том, чтобы выставить напоказ свою красоту, подчинялись телесным канонам, предписанным мужчинами, всегда были готовы скрывать свои желания и жертвовать своими интересами, чтобы удовлетворить запросы мужчины, — понятие «своей комнаты»[62] было еще не в ходу. Буржуазная мораль распределяла задачи согласно протоколу, принятому обоими полами и как следует закрепленному: власть женщины заключается в ее сдержанности, которая обязывает мужчину решиться на первый шаг и делать авансы; если он угоден, он принесет союзу постоянство и стабильность, она — нежность и подчинение. Мужчина и женщина оба хотят заключить брак, пара формируется согласно понятному коду, под защитой или контролем расширенной группы лиц, регламентирующей семейную жизнь. Тот же кодекс допускает, что великолепный муж может быть неверным.
Феминистки конца XIX и начала XX века попытались противопоставить неравнозначности ролей отказ от флирта, этого символа различия полов: придать мужеские черты девушкам благодаря образованию, изменить эстетические коды, не допускать кокетства — вот некоторые из правил, по их мнению, способные защитить их от мужского доминирования. Для множества феминисток замужество представляло собой ловушку; доктор Мадлен Пельтье, считавшая, что в будущем брак отпадет, предлагала женщинам переодеться в мужскую одежду и отказаться от сексуальных отношений. Леонтин Занта, первая в истории женщина, получившая докторскую степень по философии, в 1920‐х годах занимала схожие позиции, ведя борьбу «против того, что называют нашей женственностью, развившуюся за века галантной куртуазности». Любовь и секс по сути своей предполагают неравенство и отчуждение, заставляя влюбленную женщину отрекаться от своей воли и прав. Дружба предпочтительнее любви, над ней не ставятся эксперименты, по крайней мере эксперименты с разводами. Получившая образование «новая женщина» в состоянии сама достичь расцвета и добиться уважения со стороны мужчин.
Следует ли в отсутствие структурного эмоционального равновесия, до сих пор характеризующего гетеросексуальные отношения, видеть пережиток старой истории, или же речь о неизменной логике межполового различия? Современный радикальный феминизм, согласно которому любое различие между полами порождает неравенство в ущерб женщине, требует уничтожить эти различия, являющиеся, по его логике, просто социальным конструктом. Подобный дискурс имеет право служить оптикой для исторических исследований, но он и сам остается «конструктом», берущим в качестве модели рассуждения аналогию и обратную копию мужского поведения. Любовь в этом представлении — «надуманное прикрытие для угнетения», по формуле Клод Хабиб (Commentaires, № 76, 1996–1997). Неподвижного мира не существует; бесконечные мелкие изменения, материальные или личностные, в ходе веков модифицировали отношения доминирования и свободы, и понемногу делаются шаги в направлении равенства.
Мужчины и женщины относятся к любви по-разному. У них разные ожидания, и сексуальная свобода до сих пор дает власть мужчине. Стараясь нивелировать мужское доминирование, женщина XXI века не отказывается ни от желания соблазнять своей красотой и туалетами, что является «естественным продолжением ее личности», ни от разделения секса, стабильной любви и чувств. Романист Мишель Уэльбек без колебаний видит в женщине исходную силу и разгул эмоций, целью которых является удовольствие мужчины, приносящее ей мужскую благодарность и восхищение; предвосхищая это состояние счастья, Уэльбек делает вывод, что «любовь для мужчины — это цель», тогда как для женщины чаще всего она представляет собой «начало» («Серотонин», 2019).
Ева Иллуз считает, что причины асимметрии и притяжения полов в первую очередь социологические, а не психологические; она сравнивает сексуальное и любовное поля с «социальными аренами» или с нерегулируемым рынком, «определяющим неравенство», аффективный контроль которого осуществляют мужчины как обладатели экономической власти. Несмотря на все усилия, асимметрия никуда не исчезла, она попросту лучше замаскирована; конечно, женщины играют гораздо менее пассивную роль и меньше вынуждены защищаться, чем в прошлом веке; экономическому преимуществу мужчин они противостоят при помощи «сексуального капитала», который дает возможность извлекать выгоду из женственности, но им всегда трудно прямо заявить о своих желаниях, за исключением небольшого количества продвинутых дам из модных кварталов столицы, они скорее соглашаются с предложенным, нежели сами принимают решение, тогда как мужчины все еще стремятся к завоеванию.
В более общем плане именно согласие со своим положением является для женщин, по мнению исследовательницы Мишель Перро, «опорой системы власти, социальной или сексуальной» («Женщины, или Молчание истории», 1998). Под видом свободного секса женщины по-прежнему ищут единственного партнера, стабильных отношений, на заднем плане которых маячит, по крайней мере символически, желание иметь ребенка, тогда как мужчины располагают более широким выбором на «рынке» и на сексуальном поле занимают сильную позицию; биологические часы к ним благосклонны, поэтому они нередко откладывают создание семьи и позволяют себе разные прихоти: мужчина может завести семью в пятьдесят лет, а женщина
