— К тебе у меня больше всего претензий, приятель, — с грустью в голосе сказал он. — В твоем мире из тебя делали половую тряпку, я тебя вытащил со свалки, а ты меня так благодаришь?
Я перевернулся на спину; ступня болела так, словно ее поверхность составляла два акра. Я лег так, чтобы хоть как-то защитить ее от повторных ударов.
— Он вынужден был так поступать, — простонал я. — Вообще, мне на него наплевать, но если уж требуется что-то уточнить, то пусть…
— Перестань, Оуэн, — прошипел Кашель. — Слишком долго я болтался в этом болоте, чтобы теперь притворяться, что ничего не произошло.
Даркшилд повернулся и с интересом посмотрел на меня:
— Оуэн?
Если бы я мог, я бы пнул сержанта даже больной ногой.
— А что, нельзя? — улыбнулся я.
— Здесь ты оказался под другим именем, — сказал полковник.
— Не может быть, разве что кто-то у вас что-то напутал. — Внезапно я встретил напряженный взгляд Лонгфелло, и меня осенило — чтобы выиграть время, сержант вводит в головоломку, которую собирается разгадать противник, новые элементы, которые подходят к ней с трудом или не подходят вообще. Даркшилд слегка прищурился. — А может, я сам ошибся, когда представлялся, или…
— Заткните ему пасть, разве вы не видите, что он несет черт знает что! — прошипела женщина.
Я повернулся к ней, делая вид, будто внимательно ее разглядываю. Она не была ни красивой, ни стройной, может, будь она в молодости богата, то сделала бы что-нибудь со своим телом, но богатства ей тогда явно не хватило, а теперь это была просто самая обычная некрасивая баба, цель жизни которой заключалась в том, чтобы служить кому угодно и чему угодно. И жить надеждой, что эти что-то или кто-то станут настолько важными, что смогут поделиться своим богатством с верной прислужницей.
— Спокойно, сестричка, — небрежно сказал я. — Когда придет время сводить счеты, ты окажешься в первых рядах, а на черта тебе это? Займись чем-нибудь женским, чем-нибудь важным, плетением кружев, например, это тебя облагородит, обогатит внутренне…
— Не твое дело, что у меня внутри!
— Слабое возражение, — сказал я Даркшилду. Он стоял посреди комнаты, явно не зная, что делать — боялся заткнуть мне пасть и потерять шанс получить какую-нибудь невольно выданную информацию и вместе с тем жаждал моей крови. — Как-то раз я подобным же образом задел другую энергичную бабенку, так она мне сказала, что у себя внутри позволяет копаться только любовникам, и при том не словесно и не пальцами. Вот это ответ!..
Женщина подпрыгнула и вскочила на мою избитую ступню, попав не совсем точно, но тут же молниеносно повторила попытку. Боль оказалась даже меньшей, чем я думал. Самое большее восемь баллов по одиннадцатибалльной шкале Йитса, ну, пусть будет — порывами до девяти. Я рассмеялся.
— Если бы ты хотела, чтобы я почувствовал настоящую боль, следовало бы обречь меня на выслушивание твоих доверительных бесед в постели, — сообщил я, уклоняясь от яростных, но любительских пинков, некоторые из которых я даже принимал на себя, но так чтобы она оказывалась все ближе — у нее на ремне висел пистолет. Я уже был близок к тому, чтобы его выдернуть, когда шеф схватил ее за плечо и оттащил от меня. — Хватит, Венди… Я сплюнул на пол.
— Если бы я знал, что эту дамочку зовут Венди, я вообще бы даже с ней не разговаривал.
Полковник толкнул Венди в сторону двери, неподвижно стоявшие гориллы расступились и снова сомкнули ряды, как только она прошла; при желании они могли бы перекрыть своими телами железнодорожный тоннель. Даркшилд поскреб подбородок.
— У тебя какая-то своя игра, приятель, — сказал он. — И как я вижу, ты ведешь ее и сейчас. Вот только — какая?
Я убрал с лица улыбку и натянул серьезную маску, делая вид, что размышляю. Ему пришлось бы быть телепатом, чтобы выражение моего лица не смогло его обмануть — сейчас я владел им в совершенстве. Кроме того, я действительно размышлял, что-то ведь нужно было делать, а мне казалось, что я и сам не знаю, что за игра тут ведется. И вдруг…
— Ладно, — сказал я. — Тебе говорит что-нибудь фамилия Притч? Должна говорить, раз ты ковыряешься в той дыре между мирами. — Даркшилд нахмурился. — Камендор Притч, не ищи его среди интендантов, — вдохновенно продолжал я, спокойно глядя на присутствующих; лишь во взгляде Будды я заметил искорку понимания, хотя, скорее всего, он просто вспомнил, что так звали человека, который с той стороны ликвидировал первый проход между нашими мирами. — За тобой следят, Даркшилд, и притом не со вчерашнего дня. Наше… ха-ха… «похищение» должно было дать тебе шанс изящно выкрутиться из всей этой аферы. Множество серьезных людей полагают, что ты сам себя подставляешь — все эти делишки Ласкацио, кегельбан, люди с той стороны… — Я отвернулся и с отвращением сплюнул. — Все это давно уже никому не нужно, полковник. Ты проиграл…
Даркшилд выглядел так, словно, сев в любимое кресло, угодил в барсучий капкан. Он несколько раз открыл и закрыл рот, сперва не отрывая взгляда от меня, а затем со столь же ошеломленным видом уставившись на своих спутников. Наступила столь глубокая тишина, что ее можно было бы измерить чем угодно — термометром, штангенциркулем и даже шагами. Если бы не серьезность момента, я бы расхохотался.
— Погоди… — заикаясь, сказал Даркшилд. Он был ошеломлен и подавлен, его можно было брать голыми руками. Крупнейшая жертва моего актерского таланта. Где, черт побери, те, кто присуждает Оскара? Всегда не там, где действительно что-то происходит… — Я не совсем понимаю: откуда ты все это знаешь? — пробормотал он.
— А как ты думаешь? — Я пошевелился на полу, пытаясь принять более удобную позу. — Если бы водитель хоть что-нибудь помнил, то сказал бы тебе, что в составе транспорта наемников кое-что изменилось на трассе между воротами и частью, в связи с чем предлагаю тебе самому немного подумать и не спрашивать, в чем заключалось это изменение, поскольку часть его ты видишь перед собой. — Я грустно покачал головой, чтобы Даркшилд понял, что я ему немного сочувствую. — А теперь, прежде чем вы нас освободите, я попрошу чего-нибудь обезболивающего для ноги, вам действительно удался пинок, полковник.
Он состроил такую гримасу, словно обнаружил под языком оставшуюся от обеда перчинку и даже зная, что ничего приятного его не ждет, не может удержаться от того, чтобы ее разгрызть; затем посмотрел на четвертого из мужчин, который, как и гориллы, не произнес ни слова с тех пор, как появился в комнате, а поскольку внешность его была не слишком впечатляющей, он, видимо, обладал иными достоинствами; я опасался, что в данной компании он играет роль мозга. Полковник наконец разгрыз свою перчинку.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
