последнее время (хотя Замятин все повторял в семейном кругу и между своими сотрудниками: «А все-таки новые суды будут в назначенное время открыты»)… так громко раздавались уверения противного, что я поневоле задумывался: а как ничего этого не будет?[74] И вдруг я сижу в ярко освещенном весеннем солнцем зале, наполненном избранной публикой, передо мной министр воодушевленно, но плавно, с обдуманной интонацией говорит речь, и все это не мираж, а впредь в России действительно будет суд, которого основные начала я только что прочел над воротами при входе в здание суда.
«Царь освободитель, – значилось в речи, – даровавший сперва крестьянам свободу от крепостной зависимости, потом сливший отдельные сословия в одну общую семью земскую, совершает ныне над судебной властью новый подвиг своей благотворной деятельности и дает всем судебным установлениям, от высших степеней до низших, полную самостоятельность».
После молебна грянуло воодушевленное «ура», пошли поздравления. Замятин много раз впоследствии повторял, что это был самый счастливый день в его жизни. <..>
23 апреля Замятин открыл московские судебные учреждения своей речью, составленной как бы в дополнение к речи 17 апреля. Она была посвящена преимущественно разъяснению предстоящей деятельности мировых судей: «Вам, господа, впервые избранным совокупно всеми сословиями на эту важную должность, предоставлен обширный круг деятельности. Вам поручены дела тех именно лиц, которые наиболее нуждаются в скором и правовом суде. На вас лежит непременная обязанность поставить должность мирового судьи на ту высокую степень значения, которая предначертана ей священной волей государя императора, и сделать из нее краеугольный камень гласного, правого и милостивого суда».
В ноябре и декабре того же года последовало открытие 14 провинциальных судов. <..>
Записки князя Дмитрия Александровича Оболенского
1856 год
18 февраля. <..>
Сегодня ровно год кончины покойного государя и рождения моего дневника – в последовательном порядке. Любопытно вспомнить весь прошедший год. <..> Сколько обманутых надежд и сколько несдержанных обещаний. Определить характер первого года нового царствования весьма трудно. Преобразования коснулись только мундиров, и из этого никак нельзя заключить, чтобы это было только началом или введением к каким-нибудь более важным изменениям. Многие утешали себя надеждой, что по окончании года, т. е. законного срока официальной памяти по усопшему, новое царствование начнет действовать смелее и выразит свою скрываемую до сих пор мысль. До сих пор еще государь носил аксельбант1, показывая тем, что он еще состоит генерал-адъютантом при покойном отце. Многие думали, что аксельбант этот будет сегодня снят. Но нет. Сегодня был во дворце выход и заупокойная обедня, и нового при этом было только то, что все дамы, по приказанию, явились в черных сарафанах, чего прежде не бывало. <..>
13 апреля. К завтрему или, лучше сказать, к послезавтрему, т. е. к Пасхе, обещают нам много новостей. Многие из этих новостей уже известны, а именно: назначение князя Горчакова вместо Нессельроде, Ивана Толстого на место Сенявина, князя Долгорукова в Париж, но самое любопытное, а именно, кто будет военным министром, – этого еще не знают, быть может, даже об этом не будет объявлено и завтра. В ожидании всех сих новостей припомним прошедшее.
Очень много и почти повсеместно говорят о речи, которую будто бы сказал государь в Москве представлявшимся ему уездным предводителям дворянства. В этой речи, или в этих словах, он коснулся крепостного состояния и выразил мысль, что хоть он и не желает в настоящее время подымать этот вопрос, но тем не менее приглашает дворян обдумывать его, потому что лучше, чтобы разрешение последовало бы сверху, а не снизу. Вот, в сущности, вероятно, что было сказано и что можно вывести из бесчисленного множества разного рода редакций. Слова государя – одни выражают их в весьма либеральном смысле, другие, напротив, дают им совершенно противоположное значение. Настоящей редакции я добиться не мог, но, по-видимому, слова были выражены весьма неясно, ибо все поняли различно. Неясность выражения доказывает неясность того, что желают, это очевидно. Эта неопределенность делает более вреда, чем самая энергическая или вредная мера. Как будто для того, чтобы сбить окончательно всех с толку, напечатан сегодня в полицейской газете циркуляр Министерства внутренних дел к губернаторам и губернским предводителям дворянства.
В нем не видать никакой ясной мысли, весь смысл, вероятно, скрывается в междустрочии. Приводя слова манифеста о том, что государь желает устроить внутренний порядок в России, министр призывает к содействию губернаторов и предводителей и внушает им, чтобы они исполняли свои обязанности, и говорит кучу фраз и общих мыслей, ничего не значащих, но при этом неоднократно повторяет, что надо поддерживать вполне помещиков и удерживать крестьян в повиновении. Практического значения этот циркуляр не имеет никакого, но ясно, что он написан недаром и что им хотели что-то сказать, но что именно, того без комментария понять нельзя. Все это служит ясным доказательством отсутствия положительного убеждения и силы. Ежели хотят, чтобы вопрос был разрешен сверху, так надо действовать иначе, но до сих пор все делается так, чтобы вышло наоборот. Не только внутри России, но и мы здесь, в Петербурге, близко знающие все, не можем дать себе положительного отчета о том, чего именно желает правительство, хочет ли оно заняться вопросом освобождения крестьян или нет. <..>
29 мая. Каюсь, чистосердечно надеюсь, что имел совершенно превратное мнение о Титове. Он сегодня представился мне в совершенно ином свете. Вот в чем дело. Несколько дней тому назад он был у меня вечером, но зашел только на минутку, и когда я просил его посидеть, он отозвался, что ему некогда, потому что он пишет весьма нужную записку. Я отпустил его с условием, чтобы он прочел мне эту записку, когда она будет кончена. Вследствие этого Титов позвал меня сегодня к князю П. А. Вяземскому, в присутствии которого, а также и И. В. Киреевского, он прочитал нам свою записку. Это не что иное, как письмо на французском диалекте, адресованное государю, по поводу воспитания наследника. Когда Титова пригласили взять на себя воспитание царских детей, то он просил предварительно представить программу, по которой он полагает следовать в нравственном и умственном воспитании царских детей. Программу эту прочел государь и согласился в главных основаниях, не утвердив, впрочем, только один пункт, и вследствие того без дальних рассуждений объяснил Титову, что он назначается воспитателем детей. Но Титов не хотел оставаться на неопределенном положении и решился, прежде чем окончательно принять это место, объяснить мысль и воззрение свое так, чтобы не оставалось ни одного сомнительного пункта. С этой целью он и решился писать это письмо, на
