Бывшая владелица роскошного дворца четырех времен года должна была удовольствоваться двумя, едва пригодными для жилья комнатами. Замковая темница была давно засыпана щебнем и пустовала. Два верхних яруса, темницу св. Яна и судейскую отвели графине Козель, один ярус – для кухни и слуг, другой – лично для нее.
Когда едва живую графиню вывели из экипажа, и она оказалась в шестиугольном помещении с узкими окнами, убогом, жалком, мрачном, ее снова охватило безумное исступление; силой пришлось удерживать ее, чтобы она не размозжила о стену исстрадавшуюся голову. И снова она то впадала в оцепенение, то заливалась слезами, неистовствовала и буйствовала так, что страже приходилось неотступно следить за ней. Самые черствые люди не могли равнодушно взирать на отчаяние несчастной красавицы. Караульные и служанки, известные неподкупным и суровым нравом, стояли пораженные ее безмерным горем, от которого, казалось, у нее вот-вот разорвется сердце. Стоило графине бросить взгляд на голые стены, на своды, нависшие над головой, на запертые двери, и она снова начинала кричать, выть, как безумная, а потом падала в обморок, рыдала.
Веелен, старый солдат, чье сердце зачерствело под мундиром, никогда не имевший дело с женщинами-узницами, терял голову и терпение. На его долю выпала незавидная обязанность быть исполнителем приговора над женщиной, чьи несчастья превышали всякую меру. Первый день рождества, радостно и торжественно отмечавшийся по всей Германии у домашних очагов, был для Веелена отравлен. Даже шагавшие вдоль стен солдаты останавливались, напуганные доносившимся из замка рыданием. Казалось, бывшие застенки оглашались криками всех замученных жертв.
Ночь прошла в лихорадочном возбуждении, а наступивший день – в слезах, потом глубокое оцепенение приковало полумертвую от изнеможения Анну к постели. Служанки, глядя на нее, шептались, что она не выдержит и умрет. Но на третий день графиня вскочила с постели и потребовала бумаги, – она решила написать королю. Предвидя такую возможность, заранее распорядились все письма отправлять Левендалю, а тот немедленно должен был их уничтожать: никому не разрешалось вскрывать конверты. Август принял все меры, чтоб отчаянные стоны не дошли до него. Вдруг проснется в сердце жалость, сострадание. Или, не дай бог, выведут из терпения, или покроют позором голову?
Итак, письма заранее были обречены на сожжение. Но узнице не возбранялось строчить их с утра до вечера и обливать слезами. Письмо, отправленное и брошенное в огонь, не дойдя до короля, ненадолго вселяло надежду. Графиня думала: может, хоть одно случайно дойдет до Августа. Она не переставала верить в его любовь.
Когда первые взрывы отчаяния миновали, Козель осмотрелась и пришла в ужас. Еще тогда, когда она была здесь в первый раз, ее напугали эти мрачные стены. Из окон виднелся высокий зубчатый вал, окружавший замок, гора, поросшая лесом, а вдали синели холмы; местность была пустынная, дикая.
Здесь она должна была стать жертвой одиночества, воспоминаний, жертвой грубой солдатни, глумливых солдат, которые распоряжались ее жизнью и смертью. Веелен не допускал никаких послаблений в отношении графини и за малейшее отступление от правил хриплым голосом орал на подчиненных.
Из Дрездена был получен приказ содержать узницу как можно строже, и Веелен отвечал за нее головой. Правда, в приказе говорилось, что, поскольку узница женщина, с ней следует обращаться вежливо, но охранять так, чтобы она и думать забыла о побеге. Мысль о побеге на первый взгляд казалась безумием. Замок был окружен стенами, Свентоянская башня, возвышавшаяся над ними, была вся в прорезях окон, так что часовые в любую минуту могли видеть узницу. Чтобы добраться до подножия башни, надо было миновать два двора с накрепко запертыми воротами. В воротах стояла стража, вдоль стен шагали солдаты, и замок на высокой горе был виден как на ладони из близлежащего городка.
Кроме коменданта, нескольких обреченных на изгнание офицеров да небольшого отряда солдат, в замке не было других обитателей. Исключение составляли лишь слуги графини, но они тоже как бы делили с ней неволю: без разрешения они не могли покидать замок. Ворота запирались рано.
Благодаря своему местоположению неподалеку от чешской границы замок имел когда-то военное значение, но поскольку с той стороны Саксонии не угрожала никакая опасность, он постепенно пришел в запустение. Кенигштейн и Зонненштейн, крепости, в то время считавшиеся неприступными, лишили Столпен былого значения. Поэтому и гарнизон там был малочисленным, и лишь приезд важной государственной преступницы, которая возомнила себя королевой и не пожелала забыть обещаний его величества, вновь привлек внимание к этой заброшенной крепости.
Старый Веелен, решивший, что король дал графине отставку, потому что она состарилась и подурнела, увидев ее, остолбенел. Анне было тогда тридцать шесть лет, но бог наградил ее особым даром неувядаемой молодости, и страдания, выдавшие на ее долю, не оставили никакого следа на ее внешности. Блеск глаз, белоснежная кожа и нежный румянец, величественная осанка и фигура, как у древнегреческой статуи, приводили в изумление всех, кто ее видел. Словно бросая вызов унижениям, которым она здесь подвергалась, графиня говорила и держалась как повелительница: она приказывала. И чем горше становилось ее положение, тем больше высокомерия было в ее словах.
Бесконечно медленно тянулись пустые, однообразные дли. Чем же еще могла заполнить их Анна Козель, как не воспоминаниями, а порой возрождающейся надеждой. Козель, проклиная Августа, одновременно верила, что невзгоды ее скоро кончатся; как же так, не может быть, чтобы тот, который, казалось, так нежно ее любил, стал вдруг бездушным палачом, глухим к ее мольбам?
Писать письма королю сделалось для нее потребностью, привычкой. Ответа на них не было, и графиня догадывалась, что бросает их, словно в бездонную пропасть, но все же, когда она изливала на бумаге свои чувства, на душе становилось легче, хотя ока и сознавала, что выставляет себя на посмешище.
Чем заслужила она такие муки? Даже детей ее лишили под тем предлогом, что она, мол, внушит им ненависть к отцу.
Когда перед отъездом из Носсена в спешке собирали вещи, кто-то сунул в карету растрепанную Библию. И вот теперь Анна зачитывалась бессмертным творением, запечатлевшим столько человеческого горя. Растрепанная Библия, в которой не хватало многих страниц, возбудила желание иметь новую, целую книгу, и графиня велела коменданту приобрести ее. Веелен снесся с Дрезденом, и просьбу разрешили исполнить. С тех пор графиня буквально не выпускала Библию из рук, находя в ней если не утешение, то, во всяком случае, забвение. Библия открывала ей, что жизнь в течение многих тысячелетий была бесконечной мукой в ожидании смерти.
