Наступила весна. Весна, когда радостно пробуждается природа, не сулила Анне ничего, кроме ожидания смерти. На деревьях щебетали беспечные птички, ласточки, вернувшись из теплых краев, лепили гнезда под карнизом башни; зазеленели деревья и раскрыли листочки навстречу солнцу. Над миром повеяло теплом и ароматом цветов. Даже возле заброшенного замка закипела жизнь: на полях появились люди с плутами, люди эти были свободны, только она томилась в одиночестве и неволе. Порой, засмотревшись вдаль на какого-нибудь человека и стараясь отгадать, кто он, чем занят, графиня погружалась в глубокую задумчивость и не замечала, что часовой не сводит с нее восхищенных глаз. А ему невдомек было, за какое преступление могли обречь несчастную на такое тяжкое наказание. Старый комендант, прогуливаясь по валам с трубкой во рту, тоже не раз поднимал кверху глаза и чувствовал, как в груди у него закипает горечь и закрадывается неприязнь к всемогущему государю, Фридриху Августу.
Узница пробуждала в нем сострадание. Что это за прогулка – узкая лестница да десять шагов вдоль камеры, где затхлый воздух, не прогреваемый солнцем, а кроме этого, лишь письма, обреченные на сожжение, Библия и слезы. В груди Веелена шевельнулась жалость.
Между Свентоянской башней и крепостной стеной был крохотный клочок земли; ровно столько, сколько нужно человеку для могилы. В этом закутке росли полынь, чабрец и дикая розовая гвоздика. В расщелинах стены торчали стебли трав и какие-то неизвестные, ветром посеянные цветочки. Веелен подумал: хорошо бы устроить ей здесь садик… Но даже на такой пустяк надо было испрашивать разрешение, ведь это значило скрасить узнице жизнь, доставить ей удовольствие, то есть проявлять жалость к бунтовщице, потакать ей, и старик сам посадил ей цветы, подумав, что даже смотреть на них будет отрадно той, которая сама увядала, как цветок.
Однажды Анна, взглянув в ту сторону, увидела, что копают землю; ей невольно пришла в голову мысль о могиле, и она отвернулась. Только когда животворящая весна вырастила здесь цветы, Анна улыбнулась, посмотрев на них. Не такими цветами привыкла она любоваться в саду Гесперид и в Пильниц, но сейчас даже эти жалкие цветики были недоступны ей.
Вот бы посидеть не на холодном камне, а на земле, прижаться к ней, может, тогда она опять бы ожила, а цветы стали бы ее наперсниками и друзьями. Но снизойти до просьбы королева не могла и предпочитала страдать молча. Каждое утро Анна здоровалась с цветами и прощалась, когда наступал вечер.
Старый комендант передал через служанку графине, что садик принадлежит ей, и она может распоряжаться им по своему усмотрению. Риск был невелик: куда убежишь, если в двух шагах ходят часовые. И вот когда в одно прекрасное утро Анна сошла без помех в свой садик, воздух опьянил ее, солнце ослепило, и ей пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть.
С тех пор садик стал ее единственной отрадой, и она проводила там целые дни, ухаживая за цветами, которые привозили по ее просьбе. Было их немного, она знала их наперечет, выхаживала, вдыхала в них жизнь, любовно следила глазами.
Так без особых перемен и надежды прошли весна и лето. Ее окружала глухая стена молчания, на письма ответов не было, из прежних друзей никто не давал о себе знать. Из ее огромного состояния, предназначавшегося для детей и расхищенного алчными руками, ей выплачивали около трех тысяч талеров, которые она могла с ведома коменданта тратить на свои нужды. К ней пускали не внушавших подозрения торговцев, да и то подвергнув их предварительно тщательному осмотру, чтобы они не принесли узнице утешение и надежду.
И в Столпене графиня не переставала ждать Заклику, но время шло, садик отцветал, а о нем не было ни слуху ни духу. Наконец поздней осенью еврей, принесшей ей кое-что на продажу, улучив минуту, когда служанка вышла, и, оглядевшись опасливо по сторонам, шепнул ей, что тот, кто ломал подковы, жив и скоро появится. Торговец ничего больше сообщить не мог, но этого было достаточно, чтобы пробудить уснувшую надежду.
Между тем Заклика не бездействовал. После того как план побега из Носсена провалился, все пришлось начать сызнова. Всем было известно, ибо из этого не делали тайны, что графиню сослали в Столпен и заточили в башне. Чтобы оправдать эту неслыханную жестокость, вызывавшую возмущение, распускали слухи, будто Козель еще в Берлине пыталась организовать заговор против короля и, лишившись рассудка, объявила себя королевой. А шепотком добавляли, хотя ни для кого это не было тайной, что Август раскаивается в том, что по своему легкомыслию и слабоволию при живой жене дал Козель письменное обязательство сочетаться с ней браком. Ни уговоры, ни поиски ни к чему не привели, – письмо обнаружить так и не удалось.
Такой жестокости никто не ожидал от Августа; даже Денгоф испугалась, впрочем, она не могла похвастаться ни сильной привязанностью короля, ни влиянием при дворе. У новой фаворитки короля двор был достаточно пышный, но ее приближенные никакой сколько-нибудь значительной роли в политике не играли, а ее власть дальше празднеств и развлечений не распространялась.
Даже Флемминг, Мантейфель, Ланьяско, Вицтум, которые превозносили Марыню, чтобы избавиться от опасной Козель, не искали ее покровительства. Один только Вацдорф, вообразивший, что с ее помощью ему удастся свергнуть Флемминга, выслуживался перед ней, выпрашивая для нее у Августа богатые дары, а она с удивительной беспечностью сорила деньгами, тратя подчас по десять тысяч талеров в один вечер на шумные забавы.
Уже тогда Денгоф понимала, что делать ставку на короля бессмысленно и, готовя себе путь к отступлению, с надеждой поглядывала на Безенваля и молодого Любомирского, который, кажется, был к ней неравнодушен.
Видя, с какой жестокостью король расправляется с теми, кто пользовался его неограниченными милостями, его приближенные задумались, как бы заблаговременно покинуть двор, чтобы не стать жертвой его прихотей и не лишиться в один прекрасный день всего, что у них есть. Так, Гойм, бывший муж графини Козель, без которого король не мог обойтись, хотя и недолюбливал его, ни на минуту не забывал об участи Бейхлинга, о том, что случилось с Имгофом после альтранштадского договора, наконец о своей первой жене, и не успокоился до тех пор, пока не распродал свои поместья, не вывез деньги за границу, и, оставив службу в Саксонии, не уехал в Силезию. Те же опасения не давали покоя маршалу Шуленбургу. В том году, когда графиню Козель заточили в Столпене, Гойм, продав последнее имущество Флеммингу, уехал в тоске и печали доживать свой век в Вену.
С Марыней Денгоф окончилось всевластие фавориток при дворе Августа II. Главные действующие лица трагедий и интриг, – этого главного занятия приближенных Августа, – состарились и поумирали. Да и сам король потерял вкус к бурным развлечениям. Пожалуй, только лейпцигская ярмарка еще в состоянии была привести его в хорошее настроение и развлечь.
