Читаем без скачивания «Теория заговора». Историко-философский очерк - М. Хлебников

Подобную абстрактность, отказ от эмпирической наглядности можно объяснить и влиянием традиций готической литературы. Инфернальные силы, обозначая себя в качестве имманентной причины конфликта, в готическом романе всё же не раскрывают полностью свою природу, благодаря чему достигается важный художественный эффект — усиление дезориентации читателя. Несколько схематизируя, можно сказать, что «последняя тайна» в готическом романе остаётся нераскрытой, не все сюжетные ходы находят своё объяснение. Манифестация, зримость явления инфернального начала ещё более подчёркивает потусторонний характер «тайны». Этот же эффект срабатывает и в романе Гёдше — всесилие талмудических заговорщиков основывается на стремлении к абсолютной власти, тотальность которой делает излишними любые частности. «Наше могущество разовьётся в исполинское дерево, ветвями которого будут счастье, богатство, могущество и роскошь; довольство явится для нас наградой за несчастье, опасность и презрение, которые восемнадцать веков были нашей участью»{588}. Повышенная эмоциональность, свойственная как приведённому отрывку, так и всему тексту в целом, отсылает нас скорее не к классическим образцам конспирологических сочинений с их акцентом на аналитическую подачу материала, внесубъективность, подчинение эмоциональной сферы рациональной, но к традициям романтической литературы.

Развивая обозначенную аналогию, У. Эко в качестве одного из возможных источников Гёдше называет роман А. Дюма «Жозеф Бальзамо». «За основу Гёдше взял описанную в 1849 году Дюма в “Жозефе Бальзамо” встречу между Калиостро, главой Неведомых Властителей, и группой других иллюминатов, результатом которой стал заговор с похищением ожерелья королевы»{589}, — утверждает известный исследователь и писатель. Названная параллель вполне правомочна, учитывая специфику развития романтизма, формирующегося во многом под влиянием готической литературы. Готические мотивы различимы и в творчестве самого А. Дюма. Достаточно вспомнить такие его романы, как «Граф Монте-Кристо», «Три мушкетёра» и ряд других. Однако «заговорщицкая» линия романа «Жозеф Бальзамо» лишена самодостаточности, целиком подчинена авантюрному сюжету и не несёт в себе содержательной нагрузки, поэтому сведение генезиса конспирологической литературы исключительно к одному роману Дюма вряд ли возможно.

Можно указать на другой пример подобного «неконспирологического» применения образа «тайного общества» в развлекательной литературе XIX века. Речь идёт о сопернике А. Дюма по количеству написанного и популярности у массового читателя того времени — Понсоне дю Террайле. Создатель Рокамболя для придания повествованию большей динамики зачастую использовал эффект «тайных обществ». Хорошо прослеживается данный приём в романе «Тайны Парижа». Сюжетной завязкой произведения служит организация неким демоническим полковником Леоном «тайного общества» с весьма мелодраматическим названием «Друзья шпаги». Приглашение вступить в общество получают лица, имеющие проблемы с законом или нарушившие моральные законы общества: подделыватель векселя, растратчик, должник, офицер, не выполнивший воинский долг. Полковник ставит своей целью создание именно «франкмасонского общества», что вроде бы должно иметь соответствующее продолжение. Но автор несколько наивно открывает истоки, вдохновившие Леона на конспирологическую деятельность: «Это общество должно оправдать собой басню о пучке копий, которые трудно переломить, пока они связаны, и которые легко ломаются, когда они разделены. Один романист написал повесть под названием “Тринадцать”. Я хочу из области фантазии перенести её в действительную жизнь»{590}.

Собственно, из этого признания полковника очевиден и источник «конспирологического» посыла романа: творчество Бальзака, вариация сюжета названного произведения французского классика. Террайль создаёт и устав «тайного общества», состоящий из четырёх параграфов: «Параграф первый, — начал полковник. — Общество состоит из семи членов и называется обществом “Друзей шпаги”. Параграф второй: члены общества “Друзей шпаги” должны сплотиться и отрешиться от всех личных привязанностей ради интересов общества. Параграф третий: один только председатель этого союза вправе отдавать приказания, и это я — полковник Леон, основатель общества»{591}. Заметим, что «интересы общества» в уставе не раскрываются, что связано с их несамостоятельностью, включённостью в общую ткань повествования. Это в полной мере раскрывается в четвёртом параграфе: «Каждый член, который когда-либо захотел бы выйти из состава общества, должен будет драться на дуэли поочерёдно со всеми остальными шестью членами»{592}. Таким образом, становится ясно, что автор рассматривает конспирологическую линию как способ придания сюжету большей загадочности (внезапные встречи, роковые тайны), оставляя вне романного пространства «теорию заговора» как таковую. Несомненно, что конспирологический роман должен иметь больше выходов к социальной действительности, отражать значимые процессы внутри него. И такой роман, автор которого был современником Террайля и Дюма, мы можем назвать.

Важной вехой в становлении и развитии конспирологической литературы служит роман Э. Сю «Агасфер», опубликованный как роман-фельетон в 1844—1845 гг. Как мы уже об этом говорили выше, тема «заговора иезуитов» получает широкое распространение во Франции первой половины позапрошлого века. Иезуитов обвиняли в «ползучем» заговоре против французского общества, целью которого было незаметное для непосвящённого взгляда подчинение им всех сфер жизни французов. Можно сказать, что фигура иезуита превратилась в важный элемент формулы массовой литературы того времени. М. Леруа в уже упоминавшейся работе «Миф о иезуитах: от Беранже до Мишле» приводит весьма показательное высказывание А. Неттмана — влиятельного политического деятеля той эпохи, по поводу популярности книги Сю, которая «проникла повсюду: в гостиную, в мансарду, в трактир, где утоляют жажду слуги, в лавку торговца, в будуар роскошного особняка, в читальню, владельцы которой видят в ней дар небес; мало того, что книга эта — событие, множество событий, возможно, станут следствием её появления, ибо воздействие на общественное мнение никогда не проходит бесследно»{593}.

Центром повествования выступает история несчастного семейства Реннепонов, преследуемого Обществом Иисуса. Причина несчастий Реннепонов заключается в завещании одного из предков, по которому они получают значительное наследство, если смогут собраться все вместе 13 февраля 1832 года. Естественно, что коварные иезуиты стремятся помешать выполнению главного условия завещания, воздвигая на пути героев многочисленные препятствия. Организаторы омерзительных интриг в перерывах между неправедными трудами с неприкрытым удовольствием общаются друг с другом посредством длинных монологов, повествующих о силе и могуществе иезуитов. «Право, я иногда просто охвачен восхищением; пугаюсь даже, подумав, что человек прежде чем сделаться нашим, и думал, и действовал, и верил, как хотел, по своей прихоти… А когда он попал к нам, то через несколько месяцев от него остаётся одна оболочка: и ум, и развитие, и разум, и совесть, и свободная воля парализуются, засыхают, атрофируются благодаря привычке к немому страшному послушанию. Таким образом, они становятся членами гигантского тела, веление которого они исполняют абсолютно механически, не зная ничего о его замыслах. Это руки, которые исполняют самые трудные работы, не зная и не имея даже возможности понять руководящую ими мысль»{594}.

Раскрывают герои романа и коварные методы деятельности Общества Иисуса, касающиеся тех конкретных способов, при помощи которых иезуиты и достигли своего могущества. В данном плане Сю воспроизводит уже сформировавшиеся к тому времени в интеллектуальной среде представления об особом интересе иезуитов к системе образования как средству прямого формирования «тел, лишённых душ». Доступ к системе образования позволяет, игнорируя политические институты, создать тот тип социального субъекта, который активно или пассивно станет проводником политики Общества. «Ещё есть правительства, которые нас изгоняют из своих владений… Слепцы! Разве они не могут понять, что если мы завладеем образованием, — а это составляет нашу главную цель, — обезличим народ, приучим его к безмолвному, рабскому повиновению, которое, действуя отупляющим образом, приводит его к неподвижности, что является залогом общественного спокойствия!»{595} Указанная нами связь конспирологической художественной литературы с готическим романом явственно прослеживается в фигуре Агасфера. Восходящий к библейской символике образ наделен типическими чертами «демонических героев» готического романа: Сю сознательно опускает предысторию этого героя, всячески подчёркивая его инфернальную природу, особенно выделяющуюся на фоне хотя и экстраординарных, но всё же рационально объяснимых сюжетных перипетий. Появление Агасфера всегда означает некий вызов, бросаемый героям той силой, которая никогда не будет названа автором. Оценивая вклад Сю в развитие конспирологического романа, У. Эко, также отмечавший, как мы указали выше, значение для развития конспирологической литературы романа Дюма «Жозеф Бальзамо», приходит к выводу о прямом воздействии художественных текстов на содержательные и структурные стороны «теории заговора». «Масонская программа, изобретённая Дюма, расцвеченная вымыслами Сю и приписанная Жюли Наполеону III, превратилась в “истинный” дискурс о верховном раввине, который был процитирован ещё в нескольких местах»{596}. Отметим, что, на наш взгляд, столь однозначная отнесённость масонской составляющей «теории заговора» целиком к творчеству Дюма вряд ли правильна. В названном романе «конспирологический» эпизод, полностью укладывающийся в сюжетную канву, не несёт в себе никакой дополнительной смысловой нагрузки. В этом аспекте роман Сю выделяется как раз большей проработанностью и значимостью конспирологической линии.