Анализ функциональной структуры осознаваемого переживания показал, что последнее является в высшей степени сложным психическим феноменом, возникающим только при наличии определенных предпосылок и требующим длительного созревания в условиях не только исторической эволюции человека, но и его нормального онтогенеза. Но если это так, то становится очевидным, что мы должны допустить существование неосознаваемых психических явлений прежде всего как характеристики определенной фазы нормального возрастного развития психики.
Экспериментальный анализ психологической структуры реакций на стимулы показал, что и при полностью развившейся нормальной психике осознание этих реакций может иметь в разных случаях различную степень выраженности, а иногда может даже полностью отсутствовать. Именно эти вариации степени осознанности обусловливают возникновение феноменов «диссоциации», т. е. разных форм «отщепления» (отсутствие осознания не только конкретных раздражений, но и мотивоз, побуждающих к действию, а при определенных условиях даже самих действий).
Наконец, было подчеркнуто, что особенно отчетливо расстройства осознания переживаний наблюдаются в условиях клиники. Синдроматика эпилепсии и истерии, многие из локальных органических симптомокомплексов, сопровождающихся избирательными расстройствами «схемы тела» или отчуждением элементов собственной психики, характерный для шизофрении распад нормального соотношения между «Я» и объективным миром, патологическое переплетение этих основных «проекций» переживаний — все это, как и ряд других психопатологических проявлений, ярко показывает, как часто болезненные изменения психики сопровождаются нарушением способности к адекватному осознанию переживаний. Поэтому проблема «психического, не являющегося одновременно осознаваемым», вызывающая напряженные споры применительно к условиям психической нормы, явно теряет свою парадоксальность в условиях клиники.
Выявление процессов, создающих возможность приспособления поведения к окружающей обстановке, обеспечивающих целенаправленную деятельность, но остающихся при этом неосознаваемыми, поставило ряд сложных проблем. Первая из них оказалась связанной с темой классификации. Не задерживаясь на ней подробно, напомним только необходимость различать неодинаковые степени или уровни «отщепления» и очевидную связь даже наиболее грубо «диссоциировавшей» («отщепившейся») психической активности с восприятием сигналов и с процессами последующей логической переработки поступившей информации.
Особое место во всей этой очень своеобразной области занимают, конечно, вопросы нейрофизиологической основы «бессознательного». Мы попытались уточнить их постановку, начав с анализа отношения идеи «уровней бодрствования» к представлению о «бессознательном». Мы остановились на характерной, допускаемой иногда (преимущественно в физиологической и клинической, а не в психологической литературе) ошибке отождествления идеи сознания с идеей бодрствования и на своеобразных трудностях, возникших перед теорией «бессознательного» после того, как концепция «уровней бодрствования» упрочилась в неврологии. Эти трудности возникли потому, что с позиций этой концепции оставались недостаточно ясными по крайней мере два вопроса: каким образом высокий уровень бодрствования оказывается совместимым с развитием не только осознаваемых, но и неосознаваемых форм психики и, во-вторых, почему и в каком смысле понижение уровня бодрствования не означает обязательно понижения уровня адаптивно направленной активности мозга в ее более широком понимании.
Для того чтобы получить ответ на эти вопросы, потребовалась упорная работа многих исследователей, повлекшая за собой дальнейшее развитие ряда основных неврологических представлений. Прежде всего было показано в нейрофизиологическом аспекте то, что уже относительно давно было выявлено в аспекте психологическом. Мы имеем в виду существование очень сложных, неоднозначных, подчас противоречивых отношений между параметрами бодрствования и сознания и возможность возникновения самых разнообразных клинически проявляющихся функциональных диссоциаций. Выявление и анализ подобных диссоциаций сделали более понятными как возможность активного выбора сигналов, переработки поступающей информации, сохранения и воспроизведения следов и т.п. при низких уровнях бодрствования, так и, наоборот, нарушение функции активного отбора содержаний сознания, наблюдаемое в определенных клинических условиях при сохраняющемся высоком уровне бодрствования. Значение, которое эти диссоциации, обусловливаемые патологическими изменениями определенного типа и определенной локализации, имеют для углубления представлений о нейрофизиологической основе неосознаваемых форм психики, очевидно.
Не меньшую роль в этом же плане сыграло другое направление нейрофизиологических исследований, обосновавшее представление об активном состоянии корковых нейронов на низших уровнях бодрствования и даже во время поведенческого сна (о несводимости сна к диффузному корковому торможению и о существенной роли, которую в любой мозговой деятельности выполняют сложные, иногда содружественные, а иногда, наоборот, антагонистические взаимоотношения конкретных, более или менее четко локализованных мозговых систем). Особую роль в рамках этого направления сыграло изучение так называемого парадоксального («быстрого») сна. Полученные в результате этого доказательства сохранения высокой физиологической активности нервных образований даже во время наиболее глубоких фаз сна были использованы некоторыми авторами как косвенные аргументы в пользу вероятности существования неосознаваемых форм приспособительной мозговой деятельности и в пользу связи этих форм с обычными электрофизиологи- ческими признаками вовлечения корковых элементов в выполнение приспособительных реакций.
Таким образом, идеи интрапсихической диссоциации (функционального «отщепления») и независимости активного состояния корковых нейронов от уровня бодрствования в какой-то степени способствовали выявлению мозговой основы неосознаваемых форм психики. Не менее значительную роль сыграла в этом плане и третья идея — зависимости динамики нервных возбуждений от конкретных особенностей организации соответствующих нейронных систем. Особое значение, которое эта идея имеет для теории неосознаваемых форм психики, понять легко: выключение регулирующих влияний сознания неизбежно ставит вопрос о других факторах, которые могут определять динамику функций. И естественно, что в подобных условиях внимание привлекает в первую очередь детерминирующая роль особенностей структурной организации соответствующих нейронных систем.
Идея зависимости нервной функции от тонких деталей строения нервных сетей во многом сблизила за последнее десятилетие и позволила взаимно обогатить нейрофизиологические и нейрокибернетические искания. Только благодаря ей мы оказались в состоянии сделать шаг вперед в понимании того, какой может быть структурная основа процессов неосознаваемой переработки информации, происходящих в мозговом субстрате. Мы уделили внимание этой идее и попытались показать своеобразные и одновременно во многом сходные формы, под которыми она выступила в нейрокибернетике и нейрофизиологии. Мы привели также некоторые доказательства того, что все это оригинальное движение мысли отнюдь не носило характер только «экспорта» кибернетических построений в физиологию. Критика жесткой детерминации нейронных мозговых связей и доводы в пользу их стохастической природы прозвучали в нейрофизиологической литературе последних лет совершенно независимо от представлений, обязанных своим возникновением «генотипному» нейрокибернетическому моделированию.
Мы затронули идею зависимости динамики нервных функций от организации нейронных сетей не потому, что рассматриваем ее как дающую какое-то окончательное, хотя бы в принципиальном плане, решение вопроса о том, к какому типу, к какой форме детерминирующих факторов остается обращаться, если отвлекаться от представления о регулирующей роли сознания. Хорошо известны значительные трудности, на которые натолкнулись попытки выводить сложные формы переработки информации, характерные для реального мозга, только из свойств вероятностно организованных нейронных сетей. Современная эвристика, подчеркивающая, что при попытках раскрытия механизмов процесса переработки информации следует учитывать не только особенности топологии и принципы динамической организации логических сетей, но и особенности функциональной структуры самого информационного процесса, является, по- видимому, только одной из первых реакций на эти трудности.
