Понимание этой двойственности в отношении категорий сознания и «бессознательного» не только освобождает от неправильной психологической трактовки. Оно не менее значимо и в более широком социологическом и философском плане, так как устраняет характерное для психоаналитической концепции противопоставление сознания «бессознательному» как двух изначально антагонистических сущностей. Отказ же от этого противопоставления ведет к отказу и от пессимистического взгляда фрейдизма на судьбу человека и человечества в целом. Он освобождает нас от идеи безысходной якобы подчиненности сознания неосознаваемым примитивным влечениям, от представления о безнадежности борьбы против того, что будто бы только слегка прикрыто флером цивилизации, но остается как неискоренимое напоминание о происхождении современного человека от его далеких звероподобных предков.
Связь логики фрейдизма с этой мрачной философией неоспорима. После того же как идеи Freud были возведены в ранг социологической доктрины, они не только способствовали укреплению этих духовно обезаруживающих и (не побоимся резкого слова) аморальных догм, но продолжают питать их в разных формах, к сожалению, и поныне.
Заключительные разделы работы посвящены проблеме регулирующей активности «бессознательного» и способам выражения этой активности в поведении человека и динамике различных функций его организма.
Анализируя организующую роль «установок», мы попытались проследить конкретные формы включения «бессознательного» в функциональную структуру действия. В этой связи мы обратили внимание на характерное противоречие между необходимостью непрерывной регуляции действия и вынужденно прерывистым характером управляющей активности сознания. Это противоречие лучше, пожалуй, чем какой-либо другой факт, позволяет понять неизбежность участия «бессознательного» в про- цессах регулирования действий.
Мы обратили внимание на то, что если допускается вплетение «бессознательного» как активного фактора регуляции в ткань действия, то неминуемо возникает множество характерных вопросов, таких как проблема отпошения представления о неосознаваемой «установке», регулирующей действие, к представлению об «автоматизации» произвольной активности, разработанному старой психологией; проблема иерархической структуры «деятельности» и вариаций степени осознанности элементарных «действий», формирующих эту деятельность; вопрос о «динамическом» характере осознаваемых и неосознаваемых «установок», стремящихся к реализации в поведении; вопрос об отражении неосознаваемых установок в активности сновидений; проблема влияния этих установок на формирование клинических синдромов и на динамику патологических процессов и т. д.
Легко заметить, что все эти вопросы долгое время рассматривались как доступные для исследования только с помощью методов разработанных в рамках психоанализа и психосоматической медицины. Мы могли отвлекаться от них, пока тема регулирования поведения «бессознательным» не встала перед нами во всей своей остроте. Когда же сомнения в регулирующей активности «бессознательного» были устранены, возникла задача не отклонять подобные проблемы, а конкретно показать, в чем заключается неадекватность их психоаналитического решения и каким путем следует идти дальше.
Анализ этих сложных проблем потребовал использования точных понятий. Поэтому мы начали его с уточнения основных используемых категорий: «неосознаваемых форм психики» и «неосознаваемых форм высшей нервной деятельности». Мы смогли внести эти уточнения, опираясь на данные, относящиеся к вопросу о разных степенях «отщепления».
Анализ онтогенеза сознания не оставляет сомнений, что на определенных этапах этого сложного процесса мы оказываемся перед лицом феноменов, которые, будучи заведомо психическими, не являются вместе с тем осознаваемыми. Ребенок мыслит и чувствует, но осознание того, что он мыслит и чувствует, приходит к нему лишь в определенной, относительно поздней фазе его развития. Осознание субъектом его собственных переживаний оказывается разнообразно нарушенным и в условиях клиники, При описании подобных расстройств осознания мы можем обращаться к большинству традиционных психологических понятий (мышление, аффект, ощущение потребности и удовлетворения и т.п.), предполагая лишь что в структуре и динамике процессов, которые отражаются в данном случае этими понятиями, существуют специфические особенности, вытекающие из их характерной «непрезентируемости» сознанию. Таким образом, перед нами оказываются «неосознаваемые формы психики» в строгом смысле этого понятия.
Иная картина обрисовывается, когда мы переходим к рассмотрению более грубых форм «отщепления», при которых не только отсутствует «презентируемость» психологических содержаний, но и сама «переживаемость» этих содержаний как субъективного отражения действительности, степень интенсивности, непрерывности и ясности этой «переживаемости» становятся очень трудной для решения проблемой. При анализе подобных грубых форм, наблюдаемых как в клинике, так и в норме (например, на определенных этапах развертывания «автоматизированного» действия), мы оказываемся перед лицом активности, обеспечивающей очень сложные подчас формы приспособительного поведения и носящей поэтому характерные черты высшей нервной деятельности. Однако единственный психологической категорией, которую мы можем адекватно использовать при анализе этой активности, является категория «установки».
Поэтому понятие «неосознаваемые формы высшей нервной деятельности» в его собственном, узком смысле целесообразно резервировать для обозначения именно подобных своеобразных процессов, за которыми, вопреки их целесообразной направленности, невозможно увидеть динамику обычных субъективно «переживаемых» психологических состояний[101].
Из всего сказанного достаточно ясно, что не учитывая роли «бессознательного» как фактора регуляции и в частности не учитывая значения неосознаваемых «установок», мы лишены возможности понять организацию наиболее важных форм приспособительной деятельности мозга. В отрыве от идеи неосознаваемого регулирования невозможно понимание ни «автоматизированных» действий, ни иерархии в функциональной структуре актов поведения, ни природы сновидений, ни физиологических механизмов провокации и сопротивления болезни, ни многого другого. Использование же идеи неосознаваемой регуляции позволяет начать объяснение всех этих сложных проблем, которых мы долгое время избегали касаться, с новых и во многом весьма интересных позиций.
Есть поэтому основание думать, что длившиеся очень долго (целое столетие!) споры с реальности «бессознательного» близятся к концу. Эти дискуссии оказались далеко пе бесполезными. Они не только позволили установить сам факт существования «бессознательного», но и выяснили роль последнего как одного из валяных факторов регуляции поведения и биологической активности организма человека. Вместе с тем они способствовали более глубокому пониманию природы этого фактора, показав, что он выступает неоднозначным образом (при одних условиях как неосознаваемые формы психики, при других же — лишь как неосознаваемые формы высшей нервной деятельности, лишенные модальности «переживания»). Дискуссии позволили также уточнить принципы анализа всей этой очень сложной проблемы, подчеркнув, что в ней, как и во всех других областях учения о мозге, единственным путем углубления знаний являются объективно контролируемые приемы, опирающиеся на лабораторный эксперимент или клиническое наблюдение и принципиально несовместимые ни с какой подменой научных категорий доводами, основанными только на интуиции, на «чувствовании» или «понимании» (в дильтеевском смысле). Эти споры дали возможность яснее представить основные функции «бессознательного»: почему их следует понимать как связанные с процессами переработки информации и формирования и использования установок, и каким образом «бессознательное» оказывается включенным в структуру нормальной повседневной деятельности, в изменения функционального состояния и в клинические реакции организма человека.
Благодаря же совокупности всего этого стало возможным адекватное раскрытие отношения «бессознательного» к сознанию и были созданы серьезные препятствия на пути использования идеи «бессознательного» в качестве опоры философии иррационализма, социального пессимизма и рафинированной мистики.
