Freud не мог опереться в 90-х годах прошлого века на нейрофизиологию из-за ее слабости в ту эпоху. Но он не мог (и это его критики обычно упускают из вида) опереться по-настоящему и на психологию, потому что столь недостававшая ему теория функциональной структуры произвольного действия, представление об организующей роли установок и т.п., не существовали в том периоде даже в зародыше. Если же к этому прибавить, что выполнение исследований экспериментального характера было Freud также всегда чуждым, то становится очевидным, что единственным оставшимся в его распоряжении методическим приемом было произвольное конструирование априорных схем, в адекватность которых Freud настолько, невидимому, верил, что никогда даже не пытался их как-то верифицировать.
Эти схемы имели, однако, свою неотвратимую логику развития, пленником которой Freud по существу и стал. В результате их постепенного усложнения была создана целая страна причудливых мифов о мозге. У того, кто в этой стране поселялся, довольно быстро притуплялось чувство реальности теоретических построений, а в более позднем периоде он становился обычно приверженцем социальной философии, еще более далекой от отражения подлинной социальной действительности, чем были далеки от действительности клинической исходные объясняющие структурно-психологические схемы Freud (и потому,— это нужно сказать очень твердо,— философии, общественно вредной).
Вся эта противоречивая сложность психоанализа наложила глубокий отпечаток на его судьбу. Подметив ряд чрезвычайно важных особенностей динамики бессознательного, психоаналитическое направление оказалось, однако, совершенно неспособным адекватно раскрыть эти особенности теоретически. Вместе с тем оно никогда не переставало рассматривать как свою логическую основу ту реальную и важную исходную схему связи устранения клинического расстройства с осознанием диссоциировавшего переживания, с которой и хронологически связаны самые первые шаги фрейдизма.
Есть много оснований полагать, что вытекающая отсюда неодинаковость научной значимости, методологического и философского звучания разных элементов психоаналитической концепции явилась одной из главных причин беспрецедентно широких расхождений в вопросе об отношении к фрейдизму, прозвучавших по разным поводам в различные времена в разных странах. Только учитывая и хорошо понимая эту неодинаковость, мы можем адекватно и строго определять в настоящее время то отношение, которого заслуживают психоаналитическая теория в целом и отдельные клинико-психологические наблюдения и факты, использованные при ее построении.
Можно также с уверенностью сказать, что история психоаналитической школы — это одна из удивительно ярких иллюстраций того, как мало могут влиять на развитие наших знаний даже очень значительные и скрупулезно точно описанные факты, если на них не падает свет большой теории, способной адекватно раскрыть их подлинный скрытый смысл.
Даже наиболее строгие критики психоаналитической концепции никогда не отрицали, что привлечение этой концепцией внимания к трудно вообразимой сложности аффективной жизни человека, к проблеме отчетливо переживаемых и скрытых влечений, к конфликтам, возникающим между различными мотивами, к трагическим подчас противоречиям между сферой «желаемого» и «должного», — является сильной стороной и заслугой фрейдизма. Аналогичным образом очень многие оценивали признание этим учением «бессознательного» как одного из важных элементов психической деятельности и факторов поведения.
Но теоретическая концепция — таков неизбежный закон ее развития — никогда не ограничивается одним только «привлечением внимания» к тому, что она изучает. Она всегда — хорошо или плохо — пытается это изучаемое объяснять. И вот именно на этом, самом главном для всякой научной теории, этапе ее применения открыто выступила концептуальная несостоятельность фрейдизма. А судьба теории, которая не может объяснять, заранее печально предрешена, какими бы сильными сторонами она в других отношениях не обладала.
Москва, февраль 1966— август 1967 г.
Приложение. Из материалов дискуссий, проводившихся на протяжении 1956-1967 гг. со сторонниками психоаналитического и психосоматического направлений
Дискуссия с проф. Musatti (Милан, Италия)
В журнале «Вопросы психологии» (№5 и 6, 1958) нами были напечатаны две статьи, посвященные критике фрейдизма. По инициативе редакции периодического издания «Rivista di psicoanalisi» (Милан) этот материал был опубликован в переводе на итальянский язык [Rivista, № 2, 1959]. В том же номере журнала были помещены статьи проф. Musatti и д-ра Saraval, содержащие возражения нашему пониманию. В заметке от редакции «Rivista» было выражено пожелание начать диалог с советскими исследователями по вопросам, затрагиваемым в упоминаемых выше работах.
Перевод на русский язык статьи Musatti (профессор психологии, директор Психологического института Миланского университета, президент Психологического общества Италии, директор «Rivista di psicoanalisi») и наш ответ ему были напечатаны в журнале «Вопросы психологии» (№ 3, 1960). Ниже приводится с незначительными сокращениями, текст обеих этих статей.
Дискуссия была затем продолжена проф. Musatti в последней главе его монографии «Psicoanalisi е vita contemporanea» (Турин, 1960).
Проф. Musatti:
Полемизируя с Ф. В. Бассиным по поводу его статьи о психоанализе я считаю необходимым прежде всего ясно и искренне рассказать о том, какую реакцию вызвало во мне чтение его статьи.
Я психолог, который живет в Западном мире и который в течение ряда лет занимается психоанализом, изучая его с широкой точки зрения без догматизма и предрассудков по отношению к иным взглядам. Я при этом исходил из экспериментальных работ; в настоящее время мои интересы тоже сосредоточиваются на экспериментальной стороне психологического исследования. По характеру моих воззрений и по моей активной политической деятельности я стою на тех же идеологических позициях, на каких стоит и на какие ссылается проф. Бассин.
В его статье есть, однако, некоторые положения, которые, если говорить на юридическом языке, могли бы быть названы неприемлемыми. Так, когда Ф. В. Бассин, критикуя психоанализ, говорит, что последний противоречит диалектическому материализму или что он является проявлением одной из наиболее реакционных форм современной буржуазной идеологии, и пользуется в своей статье другими такими же утверждениями, то он прибегает к такому приему обоснования, который чужд научной полемике и с которым невозможно согласиться.
О научных теориях следует судить с точки зрения их достоверности или недостоверности, с точки зрения того, отвечают ли они реальности или же являются произвольными, а не по иным критериям. Бывают научные теории, которые либо подтверждаются, либо опровергаются опытом, а не просто прогрессивные или реакционные. Ведь прогрессивной можно считать лишь такую теорию, которая подтверждается опытом. Это представляется мне единственно правильным подходом к науке с позиций диалектического материализма.
Я прошу проф. Бассина извинить меня за то, что я так настаиваю на этом, но ведь речь идет о вопросе, который является не только формальным, а очень важен для меня и моих итальянских собратьев. И это по многим основаниям.
Мы живем на земле Галилея. Мы выдержали жестокую и тяжелую борьбу за светскую науку, к которой мы очень ревностно относимся еще потому, что должны и сегодня защищать ее от сохранившегося у нас теологического понимания науки. Светская наука означает для нас такую науку, которая развивается на основе объективных исследований, вполне независимо от любой предвзятой общей позиции, даже от такой, на которой мы можем стоять.
Ведь иначе, если бы в своей научно-исследовательской работе мы стали принимать или отвергать определенные факты или объяснения фактов только в зависимости от того, кажутся ли они нам согласующимися с нашей идейной позицией или противоречащими ей, то мы не могли бы мешать и другим поступать так же в соответствии с их точкой зрения.
