В другом месте он подчеркнул: «Мы оставим... в стороне то, что душевный аппарат... известен нам в качестве анатомического препарата, и постараемся избегнуть искушения определить психическую локальность в каком-либо анатомическом смысле. Мы останемся на психологической почве» [261, стр. 395].
Мы видим, таким образом, что позиция Freud являлась позицией чистого и последовательного психологизма. Интересно, однако, что даже такой суровый критик психоаналитического направления, как Wells, склонен эту позицию Freud скорее оправдать. «Это решение, — говорит он, — никоим образом не было результатом свободного выбора; оно было строго предопределено пробелом в науке о мозге, существовавшим в его (т.е. Freud.— Ф. Б.) время» [261, стр. 395].
Вряд ли можно спорить с Wells о том, что учение о мозге, существовавшее в конце прошлого века, давало еще очень мало опорных точек для заключений о мозговой основе бессознательного. Однако столь же бесспорно, что разработка представлений о закономерностях мозговой деятельности, принципиально отвлекающаяся от проблемы мозгового субстрата, являлась попыткой физиологически не контролируемой и потому философски очень опасной. Эта попытка могла привести и действительно привела к созданию картин, логическая стройность которых была сопоставима разве только с их нереальностью.
Такова была позиция Freud. Как же подходим к соответствующим вопросам мы сейчас? В нашей литературе преобладает тенденция решать вопрос о мозговых основах бессознательного, опирась на известные, существующие по этому поводу высказывания И. П. Павлова [66, стр. 296]. И. Е. Вольперт, например, полагает что «при определенных условиях в коре головного мозга возникают изолированные очаги возбуждения или торможения, которые, оставаясь изолированными от всей высшей нервной деятельности в целом (и потому неосознаваемыми), могут тем не менее влиять на поведение человека, на его общее состояние и самочувствие» [24, стр. 51].
Подобные толкования импонируют своей наглядностью и простотой. Нельзя, однако, не отметить, что при более детальном рассмотрении они наталкиваются на трудности понимания и требуют уточнений. Если допускается, что материальной основой «бессознательного» является корковый очаг возбуждения или торможения, «изолированный от всей высшей нервной деятельности», то следует, очевидно, признать, что даже сложные формы регуляции поведения (в том числе регуляции семантической) могут реализоваться подобными функционально «изолированными» корковыми структурами. Мы не должны, однако, игнорировать очень многие электрофизиоло- гические данные (Magoun, Granit, Jasper, П. К. Анохина, М. Н. Ливанова и других), говорящие о противоположной тенденции: о чрезвычайно широком (хотя, конечно, одновременно и весьма дифференцированном) вовлечении корковых структур в реализацию даже наиболее простых приспособительных рефлекторных актов. В свете этой сложности отношений становится очевидной неопределенность, которую приобретает понятие «изолированности» мозгового очага, как только мы переводим рассмотрение из плана теории регуляции поведения в план теории нейродинамики. Представляется поэтому, что теория «изолированных» очагов все еще остается только гипотезой, нуждающейся в детальном нейрофизиологическом обосновании и уточнении.
Аналогичным образом мы оценили бы и другую предпринятую недавно попытку определить физиологические механизмы осознания, а тем самым и бессознательного. Мы имеем в виду изложенные Jasper на Римском конгрессе 1964 г. [118] соображения в пользу существования в мозгу клеточных элементов, специфически связанных с активностью сознания. При всем интересе, который представляют подобные гипотезы, уверенность в том, что они действительно отражают материальную основу интересующих нас форм мозговой деятельности, пока еще очень слаба.
Именно эти соображения определили особенности подхода к вопросу о структурных основах бессознательного, которого мы пытались придерживаться на протяжении предыдущего изложения. Нам представляется, что всякая «лобовая» атака этой проблемы является сегодня еще слишком трудной и вряд ли может рассчитывать на успех. Это, однако, не означает, что наш анализ должен быть ограничен только психологической плоскостью. Если мы еще не можем сколько-нибудь уверенно определять конкретные физиологические механизмы, лежащие в основе динамики «осознаваемого — бессознательного», то мы можем и должны говорить о тех тенденциях в развитии физиологических представлений, которые делают более понятными явления неосознаваемой мозговой переработки информации и способность центральной нервной системы, оказывать неосознаваемые регулирующие воздействия на семантику поведения. Именно поэтому мы уделили выше так много внимания анализу отношений, существующих между активностью «бессознательного» и принципами организации нейронных сетей, рассмотрению проявлений диссоциации («отщепления») разных форм мозговой деятельности, наблюдаемых в условиях клинической патологии, проблеме уровней сознания, неадекватности представлений о диффузном корковом торможении как основе сна и т.п.
Есть много оснований думать, что только следуя этими «обходными» путями, мы можем уже в настоящее время продвигаться в какой-то степени к более глубокому пониманию и непосредственных структурных основ бессознательного. Более прямой путь для нас пока в аспекте нейрофизиологии, к сожалению, еще не открыт.
* * *
И в заключение вопрос, ответом на который мы хотели бы завершить изложение. Как же в свете всего сказанного выше следует, в конце концов, относиться к фрейдизму?
Fraisse, выдающемуся французскому исследователю, избранному на последнем Международном психологическом конгрессе (Москва, 1966) президентом Международной психологической ассоциации, принадлежит короткое определение, являющееся в данном случае хорошей основой для ответа: «Психоанализ — это вера, а чтобы верить, нужно сначала "встать на колени"» [146, стр. 85][102]. Эти слова удивительно совпадают с уже приведенной нами оценкой Baruk (психоанализ — это «скорее религия, чем наука», — см. §31), с указаниями на «культовую природу» психоанализа [128], с высказыванием И. П. Павлова («Фрейд может только с большим или меньшим блеском и интуицией гадать о внутренних состояниях человека. Он может, пожалуй, сам стать основателем новой религии...»)[103] ив них суть проблемы. Учение Freud не является научной теорией бессознательного и поэтому отношение к нему не может быть таким, каким бывает отношение к научной теории, хотя бы и неточной. Это учение уже давно превратилось в совокупность догм, которые принимаются не в силу их доказанности, а именно как некое «credo», основой которого является «желание верить». Как же и почему произошла такая эволюция?
Неоспоримо, что это учение пыталось разрешить одну из труднейших проблем, возникающих при изучении природы человека. Ему не принадлежит приоритет в постановке этой проблемы — проблема была поставлена задолго до его возникновения. Но те, кто это учение разрабатывал (и прежде всего непосредственно его создатель) с вызывающей уважение настойчивостью шли на протяжении десятилетий в избранном ими однажды направлении. Freud были очень рано подмечены зависимости, имеющие серьезное значение для общего учения о мозге и для клиники. Мы имеем в виду его известный принцип «исцеления через осознание». При попытках же дальнейшего анализа и объяснения этих зависимостей возникла очень своеобразная и противоречивая ситуация.
Пока эти зависимости выступали только в качестве схемы связи конкретных фактов («диссоциация» переживаний — возникновение клинического расстройства — осознание — ликвидация синдрома), они отражали реальные и глубокие соотношения, на важность которых для понимания патогенеза и терапии клинических нарушений выразительно указал еще И. П. Павлов [66, стр. 296]. Из этих зависимостей вытекали непосредственно и определенные указания на особенности и закономерности динамики психических явлений и нервных процессов (например, на реальность явлений психической диссоциации, на патогенность диссоциировавшего переживания и т.п.). Когда же, однако, с целью объяснения этих данных Freud стал создавать особую теорию «строения психики», он пошел по объективно неконтролируемому и неправильному пути. Но, как справедливо отмечает Wells [261, стр. 395], это отнюдь не был акт свободного выбора.
