Так не пойдет.
Сара помчалась к зеленому кабинету.
— Королева не хочет, чтобы ее беспокоили, — сказали ей.
— Прочь с дороги! — крикнула герцогиня. — Я побеспокою ее, хочет она того или нет.
Эбигейл сидела у ног Анны, обе женщины улыбались друг другу. Сара бросила ненавидящий взгляд на свою кузину, а потом уставилась на королеву.
— Я не слышала, чтобы о вас докладывали, — холодно сказала королева.
— Обо мне не докладывали, — ответила Сара. — Я хочу поговорить с вами наедине.
Эбигейл поднялась и вопросительно глянула на королеву. Анна кивнула — выйди. Эбигейл вышла в одну из приемных, там все было слышно. Тирады Сары, как думала она потом, наверно, были слышны даже на черной лестнице.
— Что вы намерены сказать? — холодно спросила Анна.
— Вот что. Я хранительница личного кошелька вашего величества и считаю, что со мной надо хотя бы советоваться относительно расходов.
Королева вздохнула и поглядела на веер.
— Я узнала, — продолжала Сара, — что одна прачка получила прибавку жалованья и, как вам это понравится, ежедневную бутылку вина.
— Мне это нравится, — сказала Анна.
— Бутылку вина… прачке! Притом не советуясь со мной.
— Вино она будет получать, — сказала Анна и приложила веер к губам.
— Мадам, я этого не допущу. Отправлюсь к лорду Годолфину. Это ваш лорд-казначей. Посмотрим, что он скажет.
«Господи! — подумала Анна. — Как был прав мистер Харли. Эти Черчиллы вовсю помыкали бы нами, если б могли. До чего опасная семейка! Но мистеру Харли с мистером Сент-Джоном бояться нечего. Я уж постараюсь не допустить эту семейку к власти».
Королева поднялась и направилась к выходу. Сверкающая глазами Сара совершила неслыханный поступок — встала у нее на пути. Впоследствии Анна думала, что в этом небывалом, немыслимом положении легко было растеряться. Подданная повышала голос, не выпускала ее из комнаты. Невероятно, но ведь то была грубая, властная, вульгарная герцогиня Мальборо.
— С дороги, — величественно сказала Анна. — Я хочу выйти.
Глаза Сары сузились.
— Вы меня выслушаете, — громко сказала она. — Это ничтожная любезность и благодарность за то, что я возложила корону на вашу голову и не давала ей упасть.
Анна онемела от изумления.
— Вы намерены забыть все, что я сделала для вас… лишь потому, что между нами встала эта коварная горничная. Не думайте, что мне нужна ваша липучая привязанность. Но я не потерплю оскорблений от горничной, которую вытащила из грязи и держала у себя в доме служанкой… Нет, оскорблений от такой дряни я не потерплю… и не позволю оскорблять великого герцога, снискавшего вам на континенте громадную славу. Я готова никогда вас больше не видеть… но свои права отстою.
— Согласна, — спокойно ответила Анна, — чем реже мы будем видеться, тем лучше.
— Не рассчитывайте на то, — воскликнула Сара, — что больше об этом не услышите!
Анна коснулась Сары веером, и в этот миг она была королевой из рода Стюартов, наследницей королей. Сара в благоговейном страхе тут же отступила в сторону, и Анна величественно, насколько ей позволяли больные ноги, вышла.
— Мэшем! — позвала она. — Пришлите Мэшем ко мне.
Лорду Годолфину была не по душе его миссия, но он побаивался Сары Черчилл. В определенном смысле лорд-казначей восхищался ею, но был убежден, что, веди она себя по-другому, все надежды хунты, к которой он принадлежал, осуществились бы, и втайне надеялся, что такая сильная личность должна когда-нибудь добиться прежнего положения. Поэтому, когда Сара велела отправиться к королеве сказать, что она не вправе ежедневно снабжать миссис Эбрехел бутылкой вина, он вяло согласился. С Сарой лучше не спорить, но при мысли о ничтожности своей миссии он чувствовал себя неловко.
Анна приняла его в зеленом кабинете, при ней находилась Мэшем. Эта шпионка, змея в траве, которая, как теперь все знали, приводила Харли для тайных совещаний с королевой. Вот с чего начались неудачи! А теперь, когда главную роль в хунте играла Сара, казалось, они все несутся под уклон к полному и окончательному падению.
Годолфин поцеловал королеве руку. Анна держалась с ним холодно. Всякий раз, принимая его, она вспоминала о наглом требовании герцога и несдержанности Сары.
Поначалу лорд-казначей заговорил о политических делах, но Анна чувствовала, что он клонит к какому-то вопросу, ради которого и явился.
Наконец Годолфин перешел к нему.
— Я пока не утвердил повышение жалованья миссис Эбрехел и выделение ей ежедневно бутылки вина.
— Почему? — спросила Анна.
На лице Годолфина отразилось смущение.
— Это слегка не по правилам, ваше величество.
— Не по правилам? Почему, позвольте узнать? Я так распорядилась. Может, мне для этого, милорд, требуется согласие парламента?
— Нет-нет, ваше величество.
— Или, может, согласие герцогини Мальборо?
— Н-нет, ваше величество, но…
— Никаких «но», — твердо сказала Анна. — Пожалуйста, подпишите распоряжение безотлагательно и больше не напоминайте мне об этом недоразумении.
— Слушаюсь, ваше величество.
Годолфин до того глупо себя чувствовал, что не мог дождаться конца разговора. Но ему еще предстояло испытать на себе гнев Сары.
ДОКТОР СЭЧВЕРЕЛ
В ноябрьском небе стояло зарево от множества праздничных костров, и запах дыма доносился в Сент-Джеймский дворец. Шли обычные празднества по случаю пятого ноября, эта дата стала значительной.
В этот день был раскрыт заговор католиков уничтожить взрывом короля вместе с парламентом, а много лет спустя в этот же день на остров высадился Вильгельм Оранский, чтобы избавить Англию от короля-католика. Как тут было не праздновать?
Помним, помним мы пятое ноября,Заговор пороховой, —
пели люди на улицах.
И вовеки, друзья, забывать нам нельзя,Что могло бы стрястись со страной.
В соборе Святого Павла, где присутствовал лорд-мэр Лондона, выступил с проповедью некий доктор Сэчверел. Он был красноречив, и проповедь привлекла большое внимание, потому что большая часть ее была посвящена прибытию Вильгельма Оранского в Англию и людям, которые помогли ему получить корону. Затем Сэчверел перешел к некоторым членам нынешнего правительства. Особенно досталось тому, кого он называл «Волпоун». По довольно прозрачным намекам все догадались, что имеется в виду Годолфин.
Собор был переполнен, и, хотя Сэчверел говорил три часа, никто не выказывал желания уйти; проповедь произвела такое сильное впечатление, что ее предложили отпечатать и распространить.
