«Зильбергорн» обращался к военнослужащим РОА: «Дорогие добровольцы! Все вы, кто носит сейчас немецкую военную форму, поставили себе задачей вместе с нами довести до победного конца навязанную нам войну. Наш фюрер в одной из своих речей сказал, что последний батальон, который останется на поле боя, будет, безусловно, немецкий. Я невольно вспоминаю слова моего бывшего командира роты, обер-лейтенанта Ш., который, прощаясь с нами в Милау, произнес речь, в заключение которой сказал: «Последним батальоном, который останется на поле боя, должен быть и будет батальон немецких войск и, надеюсь, со своими соратниками — добровольцами. Я с удовольствием вспоминаю эти слова, так как уверен, что именно так и будет.
Война достигает своего кульминационного пункта, она будет доведена нами до победного конца. Но чтобы этого добиться, необходимо думать буквально обо всем. И вам, друзья, никогда нельзя об этом забывать. Начнем хотя бы с вашей формы. Мы, немцы, носим одинаковое с вами обмундирование, оружие, короче говоря — имеем то же самое, что и вы. Нет смысла лишний раз повторять, что и к обмундированию, и к оружию нужно относиться бережно.
Каждый из нас может помочь тому, чтобы наше обмундирование носилось дольше. Мы должны приучить себя к мысли о том, что мы только тогда быстро придем к победе, когда во всем будет порядок и, в частности, когда будем экономить как можно больше сырья.
Родина, тыл все делают для солдат, и они должны все время помнить о том, что каждый маленький кусочек материала обрабатывается друзьями на Родине упорным трудом. Мы не должны лениться. Если, например, френч начинает распарываться, то нужно, не долго думая, нести его к ротному портному. Если сапоги износились — торопись нести их к сапожнику. Это я привожу только в качестве примера. Подобных случаев можно привести массу».
В этом письме немало пропагандистских преувеличений. В июне 44-го, еще до формирования Власовым дивизий РОА, русские добровольцы в вермахте и обмундировывались, и вооружались хуже немецких солдат — носили поношенное обмундирование, вооружались устаревшим трофейным оружием, хотя с начала 1944 года всех «восточных добровольцев» формально уравняли в правах с немцами. В победу немецкого оружия тогда не верил уже почти никто ни среди немецкой армии и населения, ни среди коллаборационистов. Для бойцов РОА к тому же крайне двусмысленно звучали слова о Родине, делающей все возможное для солдат на фронте. Рейх своей Родиной они, естественно, считать не могли, а Россия заботилась о противостоявших власовцам бойцах Красной армии. Коллаборационистам наверняка было унизительно читать нехитрые солдатские премудрости, которые они и без того хорошо знали, преподносимые от лица мифического немецкого ефрейтора как некие откровения.
Несколько иначе призывал своих казаков ориентироваться на немецкий военный опыт генерал П.Н. Краснов. В «Беседах старого казака с молодыми» он ставил в пример немецкий устав подготовки пехоты, где, в частности, подчеркивалось, что в донесениях «следует выделять то, что сам видел, от того, что другой заметил или сказал, и что является предположением. Следует указывать источник полученных сведений. Предположения следует обосновывать. Неправильные и преувеличенные донесения затрудняют командование и часто приводят к ненужным жертвам». «Старый казак» убеждал подчиненных, что «толковые донесения» должны дать начальнику «точную картину того, что происходит у неприятеля», чтобы он по карте «как бы сам все это увидел»{520}. Действительно, неточные донесения, преувеличивающие собственные успехи и потери противника, были бичом русской армии еще со времен русско-японской и Первой мировой войны. В данном случае немецкий пример мог бы иметь только положительное значение.
В номере «Добровольца» от 25 июня 1944 года радом с «письмом Зильбергорна» было помещено известное стихотворение «Всю жизнь любил он рисовать войну», подписанное инициалами К.С. Это одно из программных стихотворений Константина Симонова, написанное в 1939 году. Им поэт, в частности, открыл свой сборник 1962 года «Стихи. Поэмы. Вольные переводы. 1936–1961», вышедший в издательстве «Советский писатель». Здесь есть такие строки:
Всю жизнь любил он рисовать войну,Беззвездной ночью наскочив на мину,Он вместе с кораблем пошел ко дну,Не дописав последнюю картину.... Никак не можем помириться с тем,Что люди умирают не в постели,Что гибнут вдруг, не дописав поэм,Не долечив, не долетев до цели. Как будто есть последние дела,Как будто можно, кончив все заботы,В кругу семьи усесться у столаИ отдыхать под старость от работы…
Эти строки, навеянные судьбой художника Василия Верещагина, погибшего во время русско-японской войны при взрыве броненосца «Петропавловск», одни из лучших у Симонова. Они в чем-то перекликаются с мыслями Мартина Хайдеггера о «последних вещах» в жизни каждого человека. Симонов прославляет тех, кто живет ради высокого долга, кто до конца следует своему предназначению и кто не может умереть как простой обыватель, пенсионером в кругу семьи. Поэт относил это стихотворение прежде всего к советским людям, в том числе красноармейцам. В «Добровольце» же «Всю жизнь любил он рисовать войну…» было помещено над фотографией немецкого экипажа танка «тигр», приготовившегося вступить в бой. Тем самым солдаты вермахта представлялись героями, готовыми до конца выполнить свой долг и отдать жизнь за победу. В скрытом же подтексте при желании можно было прочесть, что немцы обречены на гибель, подобно персонажам стихотворения. Если этот подтекст действительно имелся в виду редакцией, можно предположить, что в данной публикации отразилось присущее власовцам чувство обреченности.
Несмотря на военное сотрудничество и практически полную зависимость от немцев, власовцы, особенно в последние месяцы войны, старались дистанцироваться от рейха. Это, в частности, отразилось в лозунге, который Власов неоднократно повторял в беседах со своими подчиненными: «В Россию — с немцами, в России — сами»{521}. В то же время подавляющее большинство коллаборационистов не имело сколько-нибудь ясного представления о национал-социализме, как не имел его, по свидетельству С. Стеенберга, знаменитый Бронислав Каминский, глава Локотской республики (одно время Стеенберг осуществлял связь между Каминским и немецким командованием).
Идеологами РОД национал-социализм для России в качестве идеологии отвергался. Это соответствовало и намерениям Гитлера. Сам фюрер неоднократно повторял, что национал-социализм — не предмет для экспорта. По утверждению Стеенберга, у власовцев «пропагандируемой целью была национальная, свободная и демократическая, но не обязательно капиталистическая Россия. Честная дружба с германским народом, который отнюдь не отождествлялся с национал-социализмом, также казалась вполне логичной, тем более что в прошлом столетии русская культура была тесно связана с германской. Многие немцы, с которыми они (Власов и его соратники. — В. С.) близко сталкивались, были противниками гитлеровской власти и друзьями русского народа, что они доказали наделе. Несчастьем и для немцев, и для русских было то, что они не могли осуществить свои идеи при диктатуре Гитлера»{522}.
Эволюция образа Германии и немцев в сознании A.A. Власова
В мемуарах Фрелиха запечатлены рассказы командующего РОА о том, как у него формировался положительный стереотип немцев: «Я вырос в деревне. В моем уездном городе я еще подростком познакомился с первыми немцами в своей жизни. Что это были за люди! Одного звали Карл Карлович, он был аптекарь. Эта профессия совершенно соответствовала его характеру, так как он был готов оказывать помощь любому, в ней нуждающемуся. Он часто давал бедным лекарства безвозмездно или по грошовой цене. Он был всегда честен, корректен и преисполнен чувством долга. Он никогда не был возбужден и редко гневался. Русские его любили и хвалили. Его личность вызывала у меня уважение ко всем немцам.
Другой немец, Артур Оскарович, был старым учителем. Он был педантом, сухим и сдержанным на словах. На его хорошо выглаженном мундире (воспоминания Власова явно относятся к дореволюционным временам, когда педагоги носили чиновничьи мундиры; Андрей Андреевич родился в 1901 году, следовательно, речь идет о его школьных годах. — B.C.) не было ни пылинки. Он был лютеранином, но каждый день появлялся в нашем соборе и выстаивал всю службу, подтянутый, неподвижный, вместе с другими чиновниками. Я думаю, что таким образом он хотел показать пример своим ученикам…»
