на свете, – буркнула Ли Шу.
– Такую, как ты, еще поискать. Отвечай прямо, Ли Шу, была ли ты на той улице, когда происходило все, о чем рассказывал торговец?
Быстро прокрутив в голове всевозможные варианты вывернуться, Ли Шу поняла, что ей остается лишь понуро кивнуть.
– И той девушкой была ты?
– Откуда же мне знать, о какой именно деву…
Ее оборвал хлесткий удар, пришедшийся прямо в висок. Боль обожгла всю правую половину лица, а затем и левую, когда Ли Шу, не удержав равновесия, упала и ударилась виском об пол. Подавив болезненный стон, Ли Шу хотела подняться, несмотря на то, как потемнело перед глазами, но нога хозяина, уперевшись в плечо, придавила ее к рассохшимся от времени доскам.
– Никогда не пытайся врать мне, А-Ли, ты прекрасно знаешь, что я сильнее и умнее. – Нога придавила ее к полу сильнее. – Роль женщины – подчиняться мужчине, вот и исполняй ее со всей возможной прилежностью. – Хозяин пихнул ее низким каблуком и только тогда отошел.
Ли Шу медленно поднялась, потирая то плечо, то виски, чувство собственного достоинства тоже хотелось хорошенько потереть, очищая от грязи, в которую его втоптали. Пока Ли Шу поднимала с пола себя и остатки своей гордости, которые еще предстояло выскрести из щелей между досками, хозяин набил трубку на длинном мундштуке курительной смесью. Только в подобные моменты Ли Шу радовалась, что больше не чувствует запахов. Хозяин отвернулся от нее, устроившись у окна и выдыхая серый дым в расцветающую весну.
– Если ты смогла соврать мне, значит, тот даос вовсе даосом не был, – задумчиво проговорил хозяин, и слова его, обратившие хитрость Ли Шу против нее самой, сочились куда большим ядом, чем пропитанное дымом дыхание. – Так кем же?
– Хули-цзин, – нехотя отозвалась Ли Шу, разглядывая собственные колени.
Лица хозяина она не видела, но могла поклясться – тонкие губы его растянулись в неприятной хищной улыбке. Ли Шу не знала, зачем та лиса путешествует по миру, прикидываясь даосом, возможно, по желанию своей взбалмошной натуры. Но хозяин странствовал от города к городу, от деревни к деревне, облачившись в даосские одежды, лишь затем, чтобы люди сами рассказывали ему о странном и невероятном. О чудесах, на которые он потом будет вести охоту, чтобы выпить всю их ци до капли, тем продлив свою жизнь.
Ли Шу знала об этом лучше других. Ли Шу видела это не один раз. Ли Шу сама была одним из таких чудес.
* * *
Все произошло, когда ей только-только исполнилось двадцать пять. Мать все вздыхала, что она-то в ее годы уже была замужем и нянчила двоих детей. Сама Ли Шу по этому поводу не страдала, сложно всерьез сокрушаться из-за отсутствия мужа, когда лишена доступной большинству людей возможности ходить. Со скучающим видом, подперев щеку рукой, она вполуха слушала причитания матери, смотрела в окно, раздумывала над новой историей, а еще над тем, что, появись у нее возможность ходить, она бы стала самой счастливой на свете и больше ничего бы ей было не нужно.
Снаружи цвела весна, красота сада пусть и приедалась – ведь год от года вид за окном не менялся, – но он все равно радовал Ли Шу. В ней самой тоже будто бы что-то распускалось, оживало хрупкой надеждой на лучшее. В ту весну ощущения особенно сильно ее подвели.
Он пришел в ранний серый час, когда цветы только поднимали головы, разливая по воздуху аромат. Ли Шу, отправившая служанку отдыхать и писавшая до поздней ночи, уснула прямо за столом и проснулась с тяжелой головой, отпечатком чернил на щеке и тревогой на сердце. Слива, росшая под окном, уронила ей на руку последний алый лепесток, казавшийся каплей крови на бледной коже.
Он прошел по дороге до ее дома и постучал в двери. Он попал за ворота и предстал перед ее родителями, и на губах его цвела улыбка столь же безжалостно фальшивая, как оттепель перед скорыми заморозками.
Раньше она думала, что у демонов есть рога, клыки и когти, что лик их ужасен. Но она ошибалась. Некоторые демоны носят опрятные одежды и дорогие украшения в длинных волосах. Некоторые демоны улыбаются и гнут спину в вежливых поклонах. Некоторые демоны представляются сыновьями богатых семей. Некоторые демоны просят у родителей твоей руки.
Ли Шу так и не узнала, задурили ли головы ее родителям чары или же хватило льстивых слов и фальшивых документов о принадлежности к некоему богатому роду. Были ли они так зачарованы историей о том, что кто-то влюбился в их дочь с первого взгляда, или же возможностью сбросить с плеч ненужный груз, которым Ли Шу была с самого рождения.
Сама же Ли Шу не верила ни единой улыбке, ни одному льстивому слову. Она знала: пусть снаружи золото и яшма, внутри лишь гнилая вата.
Людей она всегда чувствовала отлично, могла уловить ложь там, где другие верили без раздумий, более того, и духов видела тоже. Некоторые радовали ее, какие-то досаждали невинными шалостями, другие пугали, но никто не вызывал такого ужаса, как заявившийся на порог жених. Стоило ему улыбнуться, как родители расплывались в ответных улыбках, а у Ли Шу по коже бежал тот самый холод, который убивает расправляющиеся по весне цветы и несет голодную зиму.
Ли Шу понятия не имела, за что боги так ненавидят ее, раз, отняв ноги, даровали способность видеть сокрытое от других, сделав ее в чужих глазах еще более странной, едва ли не сумасшедшей. В их небольшом городке о ней говорили много: что она, дочь сосланного чиновника, наказание ему за то, что прогневал императора, и что ноги ей переломали родители, чтобы она, безумная и говорящая с духами, не бродила по улицам, пугая честной люд. Наверно, из сплетен несостоявшийся жених и будущий хозяин и узнал о ней. Ли Шу прокляла бы всех этих сплетников немотой.
– Ты просто не понимаешь своего счастья! – укоряли ее в один голос старшая сестра и мать. – Это же история словно из романтической повести или песни, любая другая была бы только рада.
– Вот пусть и идет к любой другой, – отзывалась Ли Шу, позабыв о всяком почтении, на что сестра и мать качали головами.
Было лишь одно преимущество в ее положении: бить палками за непослушание калеку бы не стали, а заставить стоять на коленях? Этого природа не смогла сделать, вам-то куда.
– Мы и мечтать не могли, чтобы к тебе посватался такой красавец, – выговаривала ей сестра, – молодой, еще и из приличной семьи.
– Могли бы поинтересоваться,
