на них подбородок.
— Почему ты мне не сказала?
Мой рот шевелился, но я не могла подобрать слов, чтобы сказать. Я не сказала ему об этом именно по той причине, по которой сказала, что не говорила, — потому что знала, что он никогда бы на это не согласился. Однако то, как он смотрел на меня прямо сейчас, заставило меня усомниться в том, был ли мой аргумент обоснованным.
Я думала, что обеспечиваю его безопасность, ничего ему не рассказывая и не беря с собой в Челтенхэм. Я должна была догадаться, что Дом больше привязан к Кэшу, чем ко мне.
— Я не могла, ясно?
— Нет, — сказал он, его глаза встретились с моими. — Это не ясно.
Я усмехнулась, слегка покачав головой.
— Чего ты хочешь от меня, Шон? Чтобы я пресмыкалась? Умоляла тебя о прощении? Я не собираюсь. Я сделала то, что должна была сделать. Я уважаю твой гнев, но я не собираюсь просить у тебя прощения.
Он откинулся назад, рассматривая меня прищуренными глазами. Его голова дернулась в понимающем кивке, который казался скорее саркастичным, чем искренним.
— Чего я хочу, так это чтобы ты была честна со мной, — он поднял один палец, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, и добавил: — Только один раз.
Я вскочила на ноги. Кровь бросилась мне в голову, мое равновесие угрожало расплющить меня по заднице.
— Моя честность причиняет людям боль. Ты понимаешь это? Я храню секреты, потому что...
Он прервал меня.
— Ты понимаешь, что твои секреты причиняют мне боль?
У меня отвисла челюсть, руки непроизвольно обхватили живот.
— Твои секреты причиняют боль Пенелопе, когда ей приходится покрывать твою ложь и говорить мне, что с тобой все в порядке, когда это совсем не так. Я не уверен, что причина твоего почему действительно так уж важна, — сказал он.
Я отшатнулась назад, ударившись коленями о стул, на котором сидела.
— Это не то, что я пытаюсь сделать.
— Для меня это ни хрена не меняет, Ракель.
Вспышка страха охватила меня; я поборола нервную дрожь. К чему он клонит?
— Ложь есть ложь, — сказал он. — Ты можешь приукрашивать это, как тебе заблагорассудится, в своей хорошенькой головке, но твое дерьмо все равно воняет.
Моя нога постукивала по полу, мои конечности начинали дрожать от волнения.
Я хотела, чтобы он перестал смотреть на меня, но он поймал меня в ловушку своего пристального взгляда.
— Ты лжешь мне абсолютно обо всем на свете. Куда ты идешь, с кем ты идешь, что ты чувствуешь. Я никогда не знаю, что творится у тебя в голове, — он потер уголки рта. — Насколько я знаю прямо сейчас, ты меня ненавидишь.
Мое сердце упало, но я промолчала. Это звучало устрашающе близко к прекращению наших отношений. Мой вдох был резким в легких, пока я готовилась к тому, что последует дальше.
Я заслужила все, что бы он ни решил.
Я бы выжила.
Прямо сейчас я переживала нечто похуже, не так ли?
— Все, что я пытался сделать все это время — это дать тебе повод любить меня, — продолжил Шон, — а если нет, то хотя бы повод доверять мне настолько, чтобы позволить завоевать твое сердце, не оставаясь в тени кого-то другого.
У меня отвисла челюсть. Просто скажи это. Скажи ему в точности то, что ты сказала Пенелопе.
У меня отвисла челюсть, но я не издала ни звука.
— У меня такое чувство, что я продолжаю все это как-то портить, и я не уверен, как это исправить. Я продолжаю подводить тебя, и я сожалею об этом.
— Что? — пробормотала я. — Это не то, за что тебе следует извиняться.
Я думала, что он положит конец всему, и его совершенно неожиданная противоположная реакция вырвала мое сердце из груди и заставила его по спирали метаться по залу заседаний вне досягаемости руки. Я не заслуживала этого человека, который был готов попытаться разделить со мной бремя моей неправоты. Это не он должен был взвалить на свои плечи.
— Тем не менее, это так, — он наклонился вперед, и это движение вызвало усталый писк. — Это единственная причина, которую я могу придумать, почему ты нам не сказала. Я не создавал обстановки, в которой ты чувствовала бы, что можешь быть честной, и это моя вина.
— Дело не в этом.
— Тогда в чем дело, Ракель? Потому что я здесь схожу с ума, — он постучал себя по лбу кончиками пальцев. — Я продолжаю прокручивать в уме это утро снова и снова, выискивая все возможности, которые у тебя были, чтобы что-то сказать, но ты этого не сделала. Я не покупаюсь на то, что ты продаешь, Хемингуэй.
У меня была масса возможностей сказать это; он потакал мне.
— Ты бы не отпустил меня, Шон. Признай это.
Он прикусил губу, его голова покачивалась из стороны в сторону.
— Нет, — сказал он, его голос был гулким баритоном. — Ты не имеешь права указывать мне, что бы я сделал, а чего нет. Ты не дала мне такой возможности. Вместо этого ты решила, как я буду реагировать, и исходя из этого приняла свое решение.
Он встал, возвышаясь надо мной.
— Но ты не можешь этого делать. Это не отношения.
— Я говорила тебе, что у меня это плохо получается. Я предупреждала тебя.
— Отвали с этим дерьмом, Ракель. Ты тоже не пытаешься.
От удара моя голова откинулась назад.
— Ты так отчаянно пытаешься удержать ту старую часть себя, которая крадется и говорит полуправду, потому что так кажется удобным и безопасным, но это не так, Ракель. Это медленно убивает тебя. Я наблюдаю, как это разъедает твой дух, как медленно разъедающая кислота, — он прижал сжатый левый кулак ко рту. — Я мог бы быть здесь для тебя этим утром. Мы могли бы справиться с этим вместе.
— И что? Ты думаешь, я бы таким образом вытянула правду из Кэша? Ты его чертов криптонит.
Мускул на его челюсти напрягся.
— Я делаю то, что всегда должен был делать, чтобы выжить. Разве ты этого не видишь? — я возразила.
— То, что я вижу, — сказал он устрашающе мягким голосом, — это некто, совершенного одержимого саморазрушением, чтобы попытаться загладить вину перед своей сестрой за то, чего она никогда не смогла бы предотвратить.
Я проглотила комок в горле. На меня нахлынули образы того, как, по моему мнению, выглядела моя сестра с моим бывшим парнем, и у меня скрутило живот.
— Я должна была догадаться, что они это… Я никогда...
— Ты могла никогда не узнать, Ракель, — он покачал головой, прикусив
