больше не надышался. Пнуйцы предусмотрительно были в респираторных масках, а остальных защищали мокрые платки.
Коря и Никитой, встав у шахты, бережно приняли Яру с ребенком. Последним из шахты выскользнул Ул, навьюченный оружием и снаряжением.
– Воды взял побольше… Еду вообще всю забрал, – пояснил он, стаскивая с лица Ильи прикрывавшую его тряпку.
– А где остальные? – спросил Родион.
– Остались с Кузепычем. С Риной больше всех возни было… Очень рвалась, – объяснила Штопочка.
– А ты как же? – спросил Родион.
– Да что я… Я уж тут, с вами, – сказала Штопочка и смущенно хмыкнула.
Родион почувствовал, что ей хотелось сказать не «с вами», а «с тобой», и испытал смущение и досаду. Он не любил, когда кто-то что-то делает для него, потому что начинал чувствовать себя заложником чьего-то великодушия. Но Штопочка жертвовала собой так просто и настолько без пафоса, что у Родиона и слова все потерялись, тем более что веревка была уже перерезана.
– Эх, и стоило тебе соваться! Выпороть бы тебя, да некому! – сказал он.
Глава двадцать третья
Идеальная девушка находит Родиона
Дурак должен быть радостным. Тогда он начинает автоматически умнеть. Радоваться же нужно тому, что здесь и сейчас. Если постоянно откладывать счастье до какого-то срока, до получения каких-то предметов, до отпуска и т.д. – привычка быть несчастным сохранится навечно.
Йозеф Эметс, венгерский философ
Приготовив оружие, поскольку Тилль и растворенный могли находиться где-то рядом, шныры стали осматриваться. Дышалось здесь трудно. Воздух затхлый. Глубоко вдохнешь – такие мультики тебе покажут, что долго не разберешься, кто ты, где ты и зачем ты. То ли ты тень бытия на быстро бегущем ручье времени, то ли гусеница в ветвях шелковичного дерева, то ли блик утренней зари в круглом овечьем глазу, то ли некий неведомый ментальный предмет, не ведающий собственных границ и сущности и стремящийся к самопознанию.
Пнуйцы с Боброком составили единый ударный кулак. Коря размахивал зубчатой дубиной. Рома бороздил углы, готовый сразу броситься, если потребуется помощь. Никита, надев очки ночного видения, пытался высмотреть Тилля. Боброк с размеренностью швейной машины проверял подозрительные пятна и полутени, нанося удары то острым наконечником костыля, то тростью.
Ул с Ярой двигались в центре группы. Долбушин просто шагал, высоко задирая худые колени. Яре пришло на ум, что он похож на грустного аиста. Неожиданно Никита остановился и стал подавать какие-то знаки. Рома, Коря и Боброк сразу напряглись, а Родион забежал вперед и остановился рядом с Никитой.
Ул, оставив Яру, тоже приблизился, чтобы взглянуть, что насторожило Никиту. Пнуец стоял у одной из квартир и осторожно заглядывал в дверной проем. Ул, хоть и не имел таких, как у Никиты, очков, ясно различал большой зал, образовавшийся, когда кто-то снес внутренние перегородки сразу нескольких квартир. Словно здесь прополз огромный слепой червь, проламывая все, что попадалось ему на пути.
Лунный свет втекал в окна. Среди обломков бетона и перекрытий лежали огромные существа, похожие на выброшенных на берег медуз. Существа эти будто выплывали из пола, не имеющего здесь четких границ. Все они были разные, отличались цветом, размером, плотностью. Некоторые сизые, зрелые, с какими-то орехами внутри, напоминающими мозг. Другие незрелые, почти прозрачные. Третьи уже слегка оплывшие, вытянутые, смахивающие больше на кальмаров, чем на медуз. Двигаться существа не могли, в чужой среде ощущали себя неуютно, но щупальца их протягивались далеко. На концах щупальца утончались и переходили в паутинные нити. Невозможно было определить, куда протягиваются эти концы. Легкие, тонкие, они приходили в движение даже от случайного дыхания. Начинали тянуться в его сторону, нашаривать, пытались присосаться.
– Кто это? Эльбы? – тихо спросил Коря.
– Да, те, что в наш мир просочились, – подтвердил Боброк.
Никита толкнул Родиона локтем, показав ему на что-то. Рядом с первой же в ряду медузой угадывалась человеческая фигура. Она стояла на коленях, уткнув в медузу голову, и почти вся была обвита ее подрагивающими щупальцами. По прозрачным щупальцам в тело человека, пульсируя, переливалось нечто смрадное. И плоть человека менялась, становилась такой же дряблой и прозрачной, как у поймавшей его медузы.
– Недалеко же он ушел! – прошептал Никита.
– Кто это?
– Один из спутников Тилля. Вон топор его валяется…
Страшная вонь, исходящая от медузы, берсерку совсем не мешала. Он шевелил руками, делая слабые, как это бывает во сне, не законченные, а лишь намеченные движения.
«Растворенный, Тилль и два берсерка… Один берсерк был на лестнице. Другой – здесь. Та группа, что прорвалась с ведьмами, далеко не ушла… Где-то сгинула, а то бы уже на них наткнулись. Значит, Тилль и растворенный впереди», – прикинул Ул.
Он уже сообразил, что иной дороги через квартиры со снесенными перегородками нет. Придется пройти вон к тому темнеющему ходу. Там лестница в подвал.
Яра, глядя на медузу, задумалась, пытаясь уяснить, как она, такая неуклюжая с виду, прижатая к полу дряблой тяжестью, смогла захватить и почти переварить берсерка. Видимо, первое же щупальце – тонкое еще, как волос – коснулось его и передало какой-то завлекательный образ. Или скорее сотни разных образов на пробу: женщины, деньги, еда, власть, обида. Большинство из паутинок берсерк, конечно, отразил, но одна какая-то мысль вызвала ответный отклик – и слабое место было найдено.
Дальше все мысли были только об этом. Медуза знала уже, кто перед ней и как на него воздействовать. По этому щупальцу и по многим другим, мигом присосавшимся к добыче, начали пробегать учащающиеся бусины образов и представлений, все более адресных, все больше на конкретного человека заточенных. Удовольствия, желания, надежды, запретные образы, поочередными волнами затапливающие сознание. И вот уже жертва застывала и переставала бороться. Еще минута – и зловоние становилось желаннее любого аромата. Мозг жертвы выжигался, все большая и большая встряска требовалась ему, чтобы хоть что-либо ощутить. Медуза прекрасно это понимала и, уже не таясь, притягивала жертву к себе, обхватывала ее толстыми частями щупалец. Уже не волоски входили в тело берсерка, а множество присосок касались его кожи, и через присоски прокачивались чудовищные дозы яда. Или, возможно, это был уже желудочный сок.
Ул, предпочитающий долго не рассуждать, пустил в ход саперку. Не нырял под щупальца, не мудрил, не пытался как-то по-особенному уклоняться от паутинок, а просто подошел к медузе и стал работать саперкой. Он работал деловито – короткими отсекающими движениями освобождал берсерка от дряблого тела медузы. Саперка Ула разрезала ее бока с такой легкостью, словно это было желе.
Щупальца, корчась, падали на пол. Ул взял берсерка под мышки,
