честь. Боролась за то, что со мной так нельзя поступать. Нельзя ставить меня на один уровень с какой-то девкой. Нельзя моих детей ровнять с внебрачными детьми. Я знала, за что боролась. Но, оказывается, внутри у меня была пустота. Я не понимала сейчас: вот победила, вот я стою на вершине Олимпа. Лавры со всех сторон. Так почему мне несчастливо-то?
Ворошилов потянулся и поймав пальцами один из листов договора, свернул его вдвое, стукнул торцом по столу и медленно произнёс:
— Простите его.
— Что? — Ошалев от того, что слышу это от Ворошилова, округлила глаза я.
— Вы же это хотели от меня услышать?
— Нет. — Медленно выдохнула.
— Это закономерно. — Холодно выдал Ворошилов и цокнул языком. — Именно это и хотели услышать. Просто потому, что сейчас не знаете, что делать и вам нужно чьё-то ещё мнение.
— Я не могу. — Честно призналась. — Правда, Арсений. Я…
— Не называйте меня так. Арс.
Я потёрла переносицу.
— Я правда не могу.
Почему-то никто не рассказывает, что в разводе бывает момент рандомный какой-то, когда безумно дерьмово. И по привычке рука тянутся к мобильному, а просто не можешь набрать. И тогда ловишь себя на том, что едешь в машине и орёшь дурную песню: «я невозможно скучаю. Я очень болен. Я почти умираю».
— Я просто не могу. Я и с ним не могу, и без него я не могу.
Ворошилов глубоко вздохнул, отвёл глаза.
И мне показалось, что он что-то скрывал.
Я подобралась, вцепилась в него взглядом и хотела узнать, что же это за тайна, но вместо этого он пододвинул ко мне листы договора.
— Если не можете, госпожа Суворова, значит, просто смиритесь с тем, что будет перманентно болеть. Потому, что ни одно лекарство не поможет. Потому, что бывают мужчины- спасение, а бывают мужчины- проклятие. Бывают мужчины — болезнь. Бывают — панацея. Но от первых не спасут вторые. Просто примите то, что так будет до конца…
Глава 85
Саша
Начало сентября.
“Осень. Осень, ну давай у листьев спросим, где он май. Вечный май,” — пробубнив эту мелодию себе под нос, я вышла из машины и осмотрелась. Охрана тактично притормозила немного поодаль и дала мне возможность осмотреться в осеннем парке.
Я была права: отец вывез маму и мою свекровь в большой круиз. Мне слали с целых трёх номеров радостные фотки, короткие видео. А кто-то делился тем, что оказывается, несмотря на морскую болезнь, апероль очень хорошо заходит. Как вы понимаете, делилась моя мама.
У папы на шевелюре становилось всё меньше волос. Он, нервничая, уточнял, действительно ли я справлюсь. Я закатывала глаза к затылку и глубокомысленно заключала, что: “ты как-то всё это время не уточнял, справляюсь ли я со своей работой. А вдруг здесь озадачился.” Отец фыркал, говорил, что я невыносима.
А я просто была его дочерью.
С Ксюшей у нас отношения стабилизировались. Я бы даже сказала, нормализовались настолько, что она иногда оставалась у меня ночевать. И почему-то, как в детстве, заходя ко мне в спальню поздно вечером, садилась на пол возле кровати, протягивала мне расчёску и, глядя снизу вверх, просила:
— Расчёсывай.
Я расчёсывала, заплетала французские косы и не понимала, что происходило. Но, наверное, так надо было, чтобы она чувствовала, что мать не только мегера недовольная, но и та женщина, которая подолгу баюкала её прежде, чем она засыпала. Я не знала.
Вася радовал тем, что приезжал как своеобразный Дед Мороз — только без привязки к новому году, и привозил мне конфеты из кондитерской — мягкое, нежное пролине и удивительно воздушная трюфельная начинка.
— Я у отца Range Rover забрал.
Я вскинула брови.
— С чего бы?
— Да не знаю. Он очень сильно хочет общаться. Мне тяжело. Я понимаю, что у вас всё развалилось. Но почему-то отказать ему не могу. Не знаю. Ну и вот он один раз мне сказал: бери, что хочешь. Ну и я решил попробовать пересесть на внедорожник.
Я улыбнулась.
Рубен делал всё возможное для того, чтобы сохранить чувство семьи. Я не вдавалась в подробности, что у него было с его пассией. Просто не хотела бередить свою душу тем, что вовлекаюсь в жизнь бывшего мужа. Ну, то, что я видела по работе, говорило о том, что Рубен успокоился.
А может быть, сдался.
После того разговора с Ворошиловым в груди повисла пустота. Настолько успокаивающая, что я даже боялась лишний раз вздохнуть. Потому что вот эта пустота образовалась на месте моих сомнений. В пустоте было легче, спокойнее. Я отдавала себе отчёт, что когда-то и действие этой волшебной таблетки прекратится. Но пока у меня был этот промежуток времени, я хотела просто жить.
Я жила в меру своих сил. В сентябре гуляла по паркам, пыталась всё найти тех нас — прежних, молодых и достаточно глупых. Не находила. И это не нарушало мою пустоту внутри.
Беркутов сдержал слово. От него не было ни сообщения, ни похабной видяшки. От него даже больше трусов в коробках не было.
Грустила ли я из-за этого?
Ни капельки. Мне просто показалось, что человек, который может взять и поставить на паузу, чтобы не разрушить друг друга до конца, всё-таки неплохой человек. Конечно, до Беркутова дошло это немного позже, чем следовало бы. Но я всё равно была ему за это благодарна.
Гончаров встретил меня возле небольшого паркового кафе. Стоял, держал в одной руке стаканчик с глинтвейном, а в другой — с кофе.
— Вы меня караулите? — Медленно произнесла я, приближаясь.
Марун пожал плечами.
— Да нет. Я просто увидел припаркованную вашу машину и подумал, что вы всё равно сюда пойдёте, а я успею в этот момент как раз-таки кофе вам заказать.
Марун продолжал быть моим юристом и меня всё в этом устраивало. И, наверное, после всех тех событий, которые у нас произошли за последние полгода, мне стоило сказать ему искреннее спасибо.
— Спасибо, что вы со мной были на протяжении всего этого времени.
— Господи, так паскудно звучит, Саш, — Медленно произнёс Гончаров, поморщившись.
Я хохотнула.
— Да на самом деле это нормально звучит.
— Нет, это звучит так, как будто бы следующая фраза будет: «я очень благодарна за то, что вы со мной были всё это время, но нам пора расстаться».
— Бросьте. — Медленно произнесла я. — С такими людьми, которые видели меня во всех возможных состояниях не прощаются.
Марун скосил на меня глаза и усмехнулся.
— И да, — медленно произнесла я, глядя ему в
