глаза. — Я знаю, что вас погубят бабы.
Марун развёл руки в разные стороны.
— Ну, это даже не мудрено.
— И, несмотря на всё это, вы продолжаете работать со мной. И я поэтому очень благодарна.
Я действительно наконец-таки смогла произнести то, что ощущалось. У Гончарова действительно была дебильная черта характера: испытывал симпатии, влюблялся достаточно быстро. Но, мне кажется, он настолько привык к этому в своей жизни, что уже даже не переживал особо сильно.
Пожав плечами и поправив тонкое пальто, Гончаров склонил голову.
— И вам спасибо, что доверяете.
— А вы что в парке забыли?
— Приехал на свидание. Я же здесь небольшой меценат в институте.
Я сцедила усмешку и глубоко вздохнула.
— И я, подозреваю, забрала кофе вашей спутницы.
— Нет, вы что. Она прибудет через пятнадцать минут. А я между процессом и свиданием устал сидеть в машине, поэтому двинулся в кафе, а потом заметил вашу машину.
Я вздохнула и тихо произнесла:
— Тогда я пойду в сторону озера.
— Саш…
Я остановилась и всмотрелась в глаза Гончарова.
— Если бы я был на сто процентов уверен, я бы, наверное, промолчал. Но поскольку я не уверен, а проверить, сможешь только ты, то я всё же скажу. Когда я привёз твоего мужа в больницу, его слишком долго обследовали. И после этого ход развода изменился.
Я тяжело вздохнула.
— О чём ты говоришь? Что ты подозреваешь?
Марун пожал плечами.
— В промежутке между последним заседанием и разделом холдинга было что-то ещё. Что именно — я не знаю. Есть же такая ситуация — врачебная тайна. Мне никто не выдаст её подробностей. Но вот супруге — вполне могут.
— Это бред. Я бы знала. — Тяжело вздохнув, покачала головой.
— Я просто поделился. Я не требую ничего. Я просто поделился тем, что меня напрягло. И с каких это пор личный Бекингем Ворошилова вдруг становится его подопечным?
Гончаров сузил глаза и фыркнул:
— Что-то в лесу должно было сдохнуть, чтобы Арс изменил своё мнение. Я ни на чём не настаиваю, Саш. Просто показываю, где может быть слепое пятно.
Глава 86
Рубен.
Сентябрь.
— Мне страшно, — сказал я, стоя у себя в кабинете.
Ворошилов сидел за моим рабочим столом и перебирал документы.
— Покрестись, если страшно. — Недовольно буркнул Арс и зашуршали снова бумаги.
Я стоял, смотрел на город, окутанный туманом, и понимал, что как-то всё это дерьмово выходило.
Ворошилов отбросил от себя папку с документами и резко крутанулся в моём кресле, уставился мне в затылок, просверливая две дырки, видимо, чтобы удобнее было добивать.
— Если тебе страшно, значит, ничего не делай. Забери оставшиеся года, которые у тебя есть. И сейчас без эгоизма, а может быть, даже с ним, просто ответь: за что тебе страшно сильнее? Чего ты боишься больше? Смерти или того, что она останется без тебя?
— Второе.
— Значит, засунь в жопу свой страх и не ной мне здесь над ухом. Я и так в твоих бумагах разобраться не могу уже третий день, потому что непонятно, чего ты навертел.
Да ничего я не навертел. Просто на всякий случай Ворошилов должен иметь указания, как поступать с Захаром и Аурикой.
Я понимал, что это моя обязанность — вырастить детей и дать им всё то, что должен дать отец. От этих обязательств я не собирался никуда бежать и желая, чтобы Ксенька с Васькой никогда не были в чём-то ущемлены. Поэтому да, Ворошилову приходилось очень строго контролировать сейчас практически любое моё юридическое действие. И плюсом ко всему он был ещё и юристом моей матери. Поэтому здесь ещё всё сложнее было.
Если я скончаюсь раньше — в дело вступает наследственное право, и это тоже надо было предусмотреть. И Ворошилов злился. Ему приходилось возвращаться из Москвы на те короткие промежутки времени, когда необходимо было его участие. Причём фактическое. И его это не радовало.
Вернувшись к бумагам, Ворошилов пробубнил под нос:
— Мне кажется, я скоро семью уже сюда перевезу. Только из-за того, что имел неосторожность когда-то дать тебе надежду на то, что из меня получится неплохой душеприказчик.
Я фыркнул.
За время последнего общения, я понял, что Ворошилов просто такой человек: старается как можно больнее ударить сразу, чтобы никто не подумал, что в нём ошибся. Логично. Не сволочь, а честный.
— Я боюсь, что мой уход будет для неё больнее, чем всё, что я сотворил с ней сейчас.
— Ну, если боишься, иди попроси, чтобы она тебя за руку подержала. Ты определись, пожалуйста, ты с красивыми или с умными.
Я понимал, что Арс не тот человек, с которым стоит всё это обсуждать.
— У меня операция через неделю. — Сказал я сам себе, прикусив язык.
Ну вот, понял же, что Ворошилов не может ни поддержать, ни как-то своё участие проявить. Он может только огрызаться и высмеивать. Но после фразы о том, что через неделю операция, Ворошилов снова повернулся ко мне и я скосил на него глаза.
— Ты же понимаешь, что там просто надо наложить заплатку на сосуд и тогда всё будет нормально?
А ещё я понимал, что шаги смерти всегда чувствуются.
Я улыбнулся ободряюще.
— Да, ты прав. Это просто мандраж дебильный, дурацкий. Ни на что не влияющий мандраж. Я тебя сейчас только раздражаю тем, что стою здесь и рассказываю, как всё дерьмово.
— Вот-вот. — Недовольно произнёс Ворошилов.
И я постарался больше его не отвлекать.
Запрещал себе встречаться с Сашей. Не хотел, чтобы она что-то поняла. А я мог дать голову на отсечение, что как только мы с ней пересечёмся в каком-то вопросе, касающемся здоровья и всего прочего — она тут же всё вычислит.
Дерьмовато было.
Я съездил к Филиппу на последний разговор. Вот он действительно мог поддержать.
— Я понимаю, что тебе страшно. Я осознаю, насколько это тяжёлый шаг. Но слушай, давай смотреть правде в глаза. Тебя никто не поблагодарит за то, что ты скопытишься раньше срока. Тебе больше отмерено, Рубен. Поэтому ты всё делаешь правильно. Да, я, конечно, бы не хотел, чтобы ты оперировался у наших специалистов. Ты не пойми меня превратно. Я верю в нашу медицину. Я сам в ней варюсь. Но какие-то технологии очень сильно уступают западным. У нас просто из-за сертификации может не быть того или другого препарата, который тебе окажется необходим, понимаешь?
Но я не хотел никуда уезжать, потому что это вызовет много вопросов. Я думал, что тихонечко лягу, прооперируюсь. И мне говорили вообще-то, что это не
