Измученный Чижиков был вынужден опять глотать янтарную жидкость из кружки. Страх, конечно же, не отступал, но уже был не так грозен, и напряжение спадало. Ну конечно, они не посмеют. Простатитов еще позвонит, и все прояснится, он ему еще нужен. Само собой, найдется выход, а может быть, найдется группа. Все становилось не так страшно, не так плохо и даже весело. Хотелось двигаться, смеяться, курить, танцевать.
Чижиков глотал пахучее вещество, и постепенно отходила злоба, меньше мучило, как с ним обращаются все эти… Оглушенный алкоголем, зверь уже не вцеплялся, не рвал, а только показывал зубы. Он им всем еще покажет! Они еще узнают, с кем они так плохо обращались!
У янтарной жидкости было одно плохое качество — она очень быстро кончалась. Благо, была еще и другая жидкость — прозрачная. Она не имела вкуса и была не ароматной, а только жгучей. Вначале это имело значение, и потому пилась янтарная жидкость. А после двух бутылок вкус не имел уже значения, и пить прозрачную жидкость становилось очень даже можно. Жгучие глотки тревожили, возникало ощущение движения, перехода в совсем иной мир… Мир по эту сторону жидкостей был сделан для каких-то совсем других людей, не для него. А используя разные жидкости, Чижиков перемещался в мир, устроенный специально для него. В мир, где и он сам, и все другие были такими, как он хочет. В этом мире он был всегда большой и сильный, уважаемый и умный, все его уважали, и не было ужасного Михалыча…
Для таких путешествий не очень подходила квартира, потому что родным Чижикова такие путешествия не нравились. Мало того, что будут нудить, мешать путешествовать туда, где ему хорошо, там еще к тому же будут выдергивать, прерывать путешествие. От супруги Чижиков вполне мог схлопотать по морде в аранжировке уханья, рыданий и истеричного битья посуды и панически боялся всего этого. А сын, хуже того, все начинал пугать разными капельницами, нашатырным спиртом и прочей дурно пахнущей, противной химией. Страшно подумать, во что вылилось бы путешествие, примени Антон всю эту гадость, да еще во всем ассортименте!
Поэтому путешествовать надо было в экспедиции, но ведь экспедиция — только летом. А в зимнее время для путешествий вполне подходила и лаборатория. Проснувшись в ней, Чижиков некоторое время готов был заплакать от жалости к себе — выпитого вчера не хватало, чтобы проснуться и уже быть в своем, уютном, родном мире. Пришлось сразу же начать пить прозрачную жидкость, и только через полчаса все стало, каким должно быть.
Вроде бы на улице зачем-то ездили машины, куда-то семенили люди, много раз трезвонил телефон. Все это происходило в том, ненужном Чижикову мире, отделенном от него жидкостями, и он не обращал внимания. В его мире, куда он ушел, таких гадостей не происходило. Здесь ему улыбался Простатитов и все спрашивали его мнения по самым различным предметам; здесь он был автором многих книг, и эти книги читали и обсуждали огромные толпы людей. Здесь Михалыч то бесследно исчезал навеки, то униженно просил прощения.
Мир несколько ослабевал, истончался, и Чижиков вливал в себя еще прозрачной жидкости, призрачный мир наливался плотью, становился прочным, непрозрачным, и Чижиков в него уходил.
Неприятно, что несколько раз появлялись какие-то совсем ужасные создания. Одно такое, человекоподобное, мохнатое, с рогами, вертикальным кошачьим зрачком и с коническими длинными зубами, как у хищного динозавра, долго сидело, скалилось в лицо Чижикову, обдавая его своим смрадом. А то вдруг начинали звучать где-то далеко колокола, словно бы какие-то люди в черном проходили через комнату, почему-то направляясь снизу вверх, и на речитатив литургии звучало знакомое с детства:
— Пей, и дьявол тебя доведет до конца…
Хорошо, что это быстро проходило. И еще были минуты, когда приходилось принимать совсем отчаянные меры. Когда Чижиков лежал спросонья, не зная толком, день сейчас или ночь, и постепенно приходил в тот мир… Так само получалось — в полузабытьи начинало думаться о жене, сыне, об унитазах в общежитии — не успел досчитать унитазы! Мир тянул его к себе, и приходилось делать усилие. Нет-нет! Там, на краю выхода, стерегли Вороватых, Хасанович, Простатитов. Стерегли невыполненные обязательства, всяческие долги, пропавшая группа… А где-то за всем этим улыбался Михалыч, и туда было уж лучше не смотреть.
И каждый раз Чижиков, отплевываясь, кашляя и чихая, вливал в себя стакан прозрачной жидкости. Сделав один краткий перерыв — второй, и вскоре достигал блаженства.
ГЛАВА 18
Возвращение домой
31 мая — 1 июня 1998 года
На третий день жизни со зверолюдьми Миша сел смотреть карту, отправляя в рот заячью ляжку, как вдалеке раздался выстрел, как раз примерно там, где остались следы вчерашнего костра. С бешено заколотившимся сердцем Миша кинулся к рюкзаку. Вот, вот она, заветная ракетница! Миша выпалил в воздух, проследил, как падает ракета, вызывая недовольный рев самца, лопотание и урчание остального стада. Ответный выстрел, уже ближе! Миша ухватился за бинокль, перезарядил ракетницу, кто его знает, что за люди…
Прошли, казалось, целые геологические эпохи, а в общем-то не больше получаса, когда в лиственницах мелькнули какие-то цветные пятна. Камуфляжные цвета казались слишком яркими для еще голых, еле начавших опушаться лиственниц, для серой поверхности ягеля. Такую форму, впрочем, могли носить очень разные люди, в том числе и никак не связанные с органами. Кто же это?!
Встав за лиственницу покоренастее, Миша ловил лица в окуляры бинокля. Уже можно было разглядеть лица — изможденные, обмороженные. Вроде знакомый… Да! Этого мужика он точно помнил! Он охранял то же самое здание, где не раз сменял Мишу на суточном дежурстве! Миша даже помнил, как его зовут, — Валера. И еще одно знакомое лицо понравилось Мише много меньше, потому что трудно было найти среди его знакомых более неприятного и внутренне гнилого человека, нежели полковник Красножопов. А уж он-то здесь наверняка самый главный.
С той стороны шарахнули в воздух еще раз. Начавшее было разбредаться, занявшееся другими делами стадо опять залопотало и завыло. Снизу раздавались крики — это показалась между лиственниц одна из самок, она бежала к стаду, люди спугнули ее на месте кормежки. Миша не хотел бы верить в это, но слишком уж он хорошо знал место своей трудовой деятельности, и сердце у него упало.
— Не стреляйте! — дико завопил Миша, бросаясь в сторону людей. И опоздал. Глухие удары карабинов снова разбудили многократное эхо. Самка словно бы споткнулась и упала. Какое-то мгновение стояла полнейшая тишина. Потом заурчали самцы — и молодой, и старый. Старый неуверенно ударил себя в грудь, явно не зная, что делать.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
