трибуны в целях пропаганды, делая различие между речами парламентского типа и выступлениями митингового типа.
«Первая Дума, — говорил Муромцев уже на процессе о выборгском воззвании, — впервые придала неорганизованному, наполовину стихийному движению народа формы организованные… в стенах Госдумы партии, встретившись между собой, впервые поняли, что пора сойти с почвы митинга и встать на почву организованного собрания»11. В создании этой организации была велика роль председателя.
Все современники, даже из числа политических оппонентов, отдавали должное Муромцеву как незаменимому руководителю парламента. Удачнее многих других выразил это восхищение один из депутатов, полуграмотный крестьянин (член группы трудовиков): «Он председательствует, как обедню служит!»
Авторитет Думы должны создавать и поддерживать сами депутаты, и они должны высоко стоять прежде всего в их собственном мнении, в их собственных глазах, эту мысль Муромцев постоянно подчеркивал: «Не согласимся ли мы раз и навсегда, что личные пререкания и оскорбительные выражения ниже достоинства Государственной Думы. Я продолжу свою мысль: старый строй, власть которого во всем исходила сверху, приучил к тому, что люди, стоящие у власти, считали себя вправе наносить подчиненным оскорбления, вместо того чтобы ограничиться спокойным и авторитетным указанием на неправильность его поступков. Неужели же мы, представители русского народа, заняв положение в качестве органа государственной власти, будем подражать старым носителям власти?» Отсюда же истекает заявление Муромцева о необходимости каждого депутата считаться с принятыми Думой решениями: «Никто не может делать упреков с этой кафедры Государственной Думе по поводу сделанных постановлений: ее авторитет выше нашего личного авторитета». Когда один из депутатов бросил обвинение, что Дума довольствуется «крохоборческими резолюциями», председатель, защищая авторитет Думы, остановил зарвавшегося депутата (заседание 1 июля). Через три дня председатель, опять оберегая Думу, делает замечание оратору, заявившему о пустых воззваниях, когда же депутаты пытались устраивать обструкцию своим коллегам или членам правительства, кричали «довольно», стучали и шикали, председатель осаживал крикунов, спокойно разъясняя: «Такого способа прекращения прений никакой наказ не предусматривает», «существуют правила о том, как прекращать прения», и далее: «Обращаю внимание их (нарушителей), что такие правила есть, составлены они Государственной Думой, и председатель отступить от них не вправе».
Председатель пресекал, не всегда, разумеется, достигая успеха, взаимные оскорбления депутатов или их резкие выпады против членов правительства вплоть до криков убраться из зала заседания: «Резкие мысли всегда допустимы, но приличный образ выражений есть необходимое условие достоинства народного представительства». Когда депутаты аплодисментами встречали выражения вроде «правительственные хулиганы», «правительство — враг народа», председатель делал замечания уже не только ораторам, но и аплодирующим: «Мы не имеем права оскорблять друг друга». Когда на шумном, ставшем знаменитым заседании 19 июня депутаты не давали говорить военному прокурору, Муромцев заявил, что, не выслушав представителя власти, имеющего по закону право голоса, Дума не сможет правильно оценить ситуацию и принять решение: «Закон не дает председателю права отказать в слове представителю правительства». Шум не унимался, и Муромцев, предупреждая скандал, закрыл заседание собственной властью.
Подобные действия Муромцева были направлены на охрану думского права на запрос правительству; он пресекал действия депутатов, пытавшихся сорвать выступления представителей властей и, следовательно, лишали Думу возможности принимать решения. «Обращаю ваше внимание, — говорил председатель, — оратор отвечает не на вопрос отдельных членов Думы, воля которых слушать или нет, но отвечает на запрос Государственной Думы как таковой, ибо так говорит закон. Оратор желает быть выслушан в ответ на запрос Думы». Муромцев напоминал, что Уложение о Госдуме (ст. 40) говорит, что министры и другие правительственные лица имеют право по собственной инициативе выступать в Думе и последняя по закону должна их выслушать.
Беспартийность, бесстрастная объективность председателя может быть выражена до конца, только если она не является тактической уловкой, приемом борьбы и вытекает из глубокого чувства справедливости, воплощает нравственную позицию председателя. Таким был Муромцев. Когда группа депутатов попросила его скрепить подписью свое обращение к английским парламентариям, Муромцев отказал этой просьбе, ибо она исходила от одной лишь группы, а не Думы в целом. Резонно заметив при этом: «Я просил бы выяснить, каким образом председатель Государственной Думы может являться представителем одной группы? Председатель Госдумы может являться только ее председателем». И все депутаты знали, что это не просто слова, а изложение позиции. Его авторитет и даже делаемые им замечания никогда не оспаривались. И не случайно аплодисментами Дума встретила его заявление 1 июня: «Никаких протестов по поводу замечаний, делаемых председателем, никакой наказ не допускает, ибо эти замечания делаются в интересах сохранения достоинства Думы!»
Современники отмечали своеобразный организаторский дар Муромцева, но не как лидера движения, а как мыслителя, законодателя, это был внутренний организующий дар, создающий, вырабатывающий нормы права, то есть незыблемые прочные формы бытия, в которых только и может спокойно, уверенно протекать человеческое общежитие. Основою же этих норм бытия, основным принципом являлась свобода как предпосылка, как условие личного и общественного существования; строго говоря, охрана свободы (личной и общегражданской) и развертывается в юридические споры, когда вырабатываются формальные нормы, устои общежития. Формы права — надежный защитник свободы, по убеждению Муромцева, самый надежный. И становится понятным его призыв, обращенный к Первой Думе: «Господа, соблюдение известных форм есть гарантия нашей свободы и наших прав; если мы не будем уважать форму в ходе наших суждений и решений, мы во многих случаях будем рисковать посягательством и на наши права и на нашу свободу!»12
С. А. Муромцев, по словам близких лиц, любил обращаться к старому суровому, но образному языку древних памятников, к языку Сперанского, и в нем находить формулы для своей, вполне гармонирующей с ними, речи. Он любил обращаться: «Господа, Правительствующий сенат», как писали еще в петровское время. Он был изыскан в выражениях, как изыскан был в мыслях. В ответ на приветствия он не «благодарил», а «низко кланялся». И самую знаменитую первую речь свою к Государственной Думе начал с простой, не торжественной, на старинный лад формулы: «Кланяюсь Государственной Думе». Уродство слова, как уродство мысли причиняли ему боль, свидетельствует один из близких ему, депутат первой Думы13.
Муромцев отлично понимал особенности своего, в некотором роде уникального, положения. Председатель был единственным соединительным звеном между органом народного представительства и монархом. И когда возникла конфронтация между двумя ветвями власти, к нему, естественно, обратились взоры всех, кто желал мирного разрешения конфликта. Однако он не проявил активности, и не потому, что сомневался в успехе, в авторитетности, действенности подобного шага, а потому, что счел эту экстраординарную
