не беспокойся, у меня есть предчувствие, что вы скоро снова встретитесь.
Она не стала тратить время на споры и шагнула в портал. Её окружила белая комната, без единого предмета.
— Эй! — позвала она, её голос эхом разнёсся по пустому пространству. Она уже собиралась крикнуть Блэквелла, как за её спиной послышался знакомый голос.
— Офи?
Офелия резко обернулась и увидела Женевьеву. Та выглядела сбитой с толку.
— Женевьева. Какого чёрта… —
До того, как Офелия успела закончить фразу, кто-то другой произнес её имя.
Офелия обернулась ещё раз и увидела… ещё одну Женевьеву.
— Это не я, — сказала первая Женевьева, с ужасом в глазах.
— Что здесь, к черту, происходит? — вторая Женевьева смотрела встревоженно.
Офелия выругалась. Конечно. Теперь указания Синклера имели смысл. Она позвала Блэквелла, и когда тот наконец появился, пугающе задержавшись, она махнула рукой в сторону двух одинаковых копий своей сестры. Те спорили уже десять минут подряд, пытаясь доказать, кто из них настоящая.
— Есть идеи? — спросила она.
— Этот уровень — Предательство, — пояснил он. — Ты должна определить, кто настоящая Женевьева, чтобы выиграть. Но… есть кое-что, что я давно должен был тебе рассказать.
Она приподняла брови:
— Что именно?
— Ставки на этом уровне намного выше, чем просто потерять Фантазму.
— Что это значит? — потребовала она объяснений.
Он глубоко вздохнул:
— Если ты выберешь неправильную Женевьеву, магия убьёт настоящую Женевьеву за пределами Фантазмы. Это самое сильное оружие Фантазмы.
— Что? — вскрикнула она.
— Вот почему я настаивал, чтобы она отказалась от участия, — вздохнул он. — Если бы она осталась, вы обе оказались бы здесь вместе, и обе могли бы погибнуть.
— Но в опасности именно она, Блэквелл! Именно она умрёт, если… Постой.
В голове всплыло что-то из его прошлых слов. О том, как её отец потерпел поражение во второй попытке пройти Фантазму за три дня до её прибытия в Новый Орлеан. Это был тот же день, когда её мать…
— Блэквелл? — её голос сорвался.
— Да? — он сделал шаг к ней, его глаза горели тревогой, заметив резкое изменение в её настроении.
— Сколько времени нужно Фантазме, чтобы переместиться в другой город? Сколько дней между соревнованиями?
— Меньше сорока восьми часов. Почему ты спрашиваешь?
Значит, её отец потерпел поражение примерно в день восьмого уровня… этого уровня. И человек, которого её отец любил больше всего, тот, кто должен был участвовать в этом испытании ради него…
— Кажется, я сейчас упаду в обморок, — прошептала она.
Он оказался рядом в мгновение ока, помогая ей сесть на пол, когда её дыхание стало сбиваться. Две Женевьевы перестали спорить и тут же бросились к ней.
— Что с ней? — спросили они одновременно, прежде чем снова обменяться гневными взглядами.
— Отойдите от неё, — рявкнул Блэквелл. — Дайте ей пространство.
Он снова повернулся к Офелии, провёл успокаивающей рукой по её волосам. Она тяжело дышала, отчаянно пытаясь вобрать в себя воздух, осознавая всю серьёзность испытания.
— Офелия. Дыши, ангел. Со мной, хорошо?
Она кивнула, и он начал отсчитывать её вдохи и выдохи.
Когда она наконец овладела собой, она посмотрела на него и произнесла:
— Мой отец — причина смерти нашей матери. Это был не сердечный приступ. Это был этот уровень. Он, должно быть… он, должно быть, выбрал неправильно.
Блэквелл замер. И она увидела это в его глазах: он просчитывал детали, анализировал временные линии и приходил к тому же самому выводу. Рывок воздуха оборвал её грудь — безмолвное подтверждение в его взгляде стало последней каплей. Что-то в том, как он тоже складывал пазл вместе с ней, окончательно разрушило её.
— Мне так жаль, ангел, — прошептал он, осторожно вытирая её слёзы. — Мне ужасно жаль. Я ничего не знал, Офелия, клянусь. Он перестал звать меня на помощь в испытаниях задолго до этого уровня. Иногда я даже задаюсь вопросом, зачем он вообще заключил со мной сделку. Если бы я мог что-то сделать…
— Я ничего не понимаю, — всхлипнула одна из Женевьев.
Офелия глубоко вдохнула и встала, Блэквелл дал ей время самой прийти в равновесие. Она обвела взглядом двух Женевьев, которые с беспокойством смотрели на неё. Обе были идеальными копиями её младшей сестры: золотисто-каштановые волосы, ярко-голубые глаза под густыми ресницами, как у самой Офелии. Полные брови, ещё более полные губы. Все детали совпадали — вплоть до каждой веснушки, разбросанной по их румяным щекам и переносицам, до розовых кружевных платьев.
— Я сломала два ребра, упав с лестницы в Гримм-маноре, когда ты гналась за мной, играя в догонялки, — сказала Офелия густым голосом. — Сколько нам тогда было?
— Это было всего одно ребро, — одновременно ответили обе. Затем первый двойник скрестила руки и добавила: — Тебе было двенадцать, мне девять. И это было случайно.
Чёрт. Это будет сложно.
— Тебе нужно задавать вопросы, которые не основаны на твоих воспоминаниях, — посоветовал Блэквелл. — Магия манора может извлечь их из твоего разума и передать самозванцу.
— Что, чёрт возьми, это значит? Что я могу спросить, чего сама не знаю? Постой.
Идея внезапно пришла ей в голову, и Блэквелл ободряюще кивнул.
— А если спросить… сколько людей ты целовала?
Это был вопрос, на который у Офелии не могло быть точного ответа, но то, что скажет каждая из Женевьев, могло многое объяснить.
Двойники замолчали на мгновение.
Затем первая, наконец, сказала:
— Если честно, точно не знаю. Слишком много пьяных поцелуев на вечеринках, чтобы помнить каждого… но я бы сказала около тридцати?
— Тридцать? — фыркнула вторая Женевьева. — Это оскорбительно. Всего одиннадцать.
Все обернулись к Офелии, Блэквелл внимательно наблюдал за её реакцией. Она обдумывала ответы. Без сомнений, первая Женевьева была самозванкой. Дело было не в числе, а в том, что Офелия мельком видела дневник сестры до того, как попала в Фантазму. Женевьева записывала даже самые незначительные детали своей жизни: какого цвета была её одежда, каких птиц она видела по пути в город, сколько раз Офелия закатывала глаза за утро… Она точно бы знала, сколько у неё было поцелуев, и не стала бы предполагать.
Однако ответ второй Женевьевы оказался головоломкой.
Точное число. Но слишком маловероятное, учитывая, что Офелия помнила несколько имён, связанных с мимолётными романами сестры. Женевьева даже признавалась, что скрывала часть своей личной жизни, чтобы не задевать чувства Офелии. Но если Офелия могла вспомнить почти одиннадцать, это означало…
Она протянула руку к медальону на своей шее и приблизилась к первой Женевьеве. Ничего. Как она и ожидала. Она повернулась ко второй. Снова ничего.
Она глубоко вдохнула и решила сделать прыжок веры.
— Ни одна из них не Женевьева, — объявила она.
Сначала ничего
