мне отсосать.
Потом она показала мне шрамы у себя на спине — шестьдесят рубцов, грубых и красных, — и я не выдержала и заплакала.
Она закатила глаза и сказала мне, чтобы я не была такой слабачкой.
— С ней всё в порядке, — успокаивающим голосом заверяет меня Коннор, поглаживая меня по щеке. — Вообще-то, она замечательная. Хуанита просто хотела узнать, во сколько ей следует прийти к нам завтра на барбекю.
Я с облегчением вздыхаю. Интересно, каково это — иметь детей, постоянно испытывать тошнотворное чувство тревоги?
— Ох. Слава Богу. Тогда почему ты так странно выглядишь?
— Правда?
— Очень.
Коннор улыбается.
— Итак, я толстый, жестокий, и странно выгляжу. Бедняжка. Как ты меня терпишь?
— Бекон, — говорю я серьезно. — Ты готовишь превосходный бекон. Это твоя единственная спасительная черта.
— Кроме Зевса, — отвечает он тем же серьезным тоном.
Я киваю.
— Совершенно верно. Теперь объясни, пожалуйста, свое выражение лица.
Он дергает меня за прядь волос.
— Может, я просто подумал о том, как сильно мне нравится рыжий цвет.
Я качаю головой.
— Хорошая попытка.
Он смотрит в потолок, притворяясь, что думает.
— Может быть, я раздумывал, что приготовить тебе на десерт.
— Десерт после завтрака? Ты же знаешь, что ты действительно никудышный лжец, верно?
Его глаза встречаются с моими, и его улыбка исчезает. Его голос понижается на октаву, когда он говорит: — Может быть, я просто хотел узнать, когда ты собираешься выставить свой таунхаус на продажу.
— А. Это.
Когда я опускаю взгляд на свою тарелку, Коннор поддевает мой подбородок костяшками пальцев и заставляет меня посмотреть ему в глаза.
— Да. Это.
— Эм. Я пока не могу.
Его брови взлетают вверх.
— Почему нет? Ты рассчитываешь вернуться туда?
— Нет. То есть, я надеюсь, что нет.
Его глаза расширяются. Я не могу сказать, что в его взгляде — гнев или удивление.
— Ты надеешься, что нет?
Чувствуя себя немного защищающейся, я говорю: — Ну, мы еще не совсем обсудили будущее…
— Я люблю тебя, — резко говорит Коннор. — Ты — мое будущее.
У меня перехватывает дыхание. Мы никогда не говорили друг другу «Я люблю тебя». Даже после дня, проведенного в больнице, это всегда было просто «Я тебя ненавижу». Наша маленькая внутренняя шутка.
Я шепчу: — Так… значит… ты просто один из тех парней, которым не нужна бумажка?
Коннор смотрит на меня так, словно я говорю на иностранном языке, которого он не понимает.
— Что? О чём ты, черт возьми, говоришь?
Внезапно мое лицо заливает румянец. Мне неловко и стыдно, и я бы хотела, чтобы мы не разговаривали об этом. Но мы уже начали, так что лучше уж покончить с этим побыстрее. Я делаю глубокий вдох, расправляю плечи и смотрю ему в глаза.
— Я говорю о браке.
Лицо Коннора преображается. Он выпрямляется, берет мое лицо в ладони и выдыхает: — Да.
Я моргаю.
— Это был не вопрос.
— Это был он. Ты только что попросила меня жениться на тебе.
Он что, издевается надо мной?
— Эээ…
— И я сказал «да». — Он хлопает ресницами. — Где мое кольцо?
Он издевается надо мной! Я бью его кулаком в плечо.
— Придурок!
Не сбиваясь с ритма, он говорит: — Потому что у меня уже есть твое.
Я замираю. Мне кажется, что мое сердце перестает биться, но я не могу этого сказать, потому что теряю чувствительность во всём теле.
— У тебя… что?
Коннор нежно целует меня, прижимается губами к моей щеке, а затем шепчет на ухо: — Я запланировал целую романтическую постановку — ужин при свечах, прогулку в конном экипаже по Центральному парку, преклонение колена и всё такое, — но раз ты меня опередила, я просто подарю тебе кольцо, и мы будем квиты.
Из меня вырывается негромкий писклявый звук.
Он смеется и снова целует меня, втягивая мой язык в свой рот, нежно покусывая мою нижнюю губу. Мое сердцебиение учащается. Я кладу руки ему на грудь, и они дрожат.
Когда Коннор отстраняется, я вижу, что он тяжело дышит. В его отражается только любовь.
— Так где же оно? — задыхаясь, спрашиваю я.
Он убирает волосы с моего лица.
— А где мое?
Коннор дразнится, но я не в настроении ждать, поэтому импровизирую. Я разрываю полоску бекона пополам, беру его левую руку и оборачиваю беконом безымянный палец, подтыкая концы, чтобы он не спадал. Получается большая, рассыпчатая, жирная куча. Он смотрит на нее, потом на меня, а затем снова на свою руку.
Я спрашиваю: — Что ты думаешь?
— Думаю, мне не терпится рассказать нашим детям, что ты сделала мне предложение с колечком бекона.
— Я ничего не говорила про детей.
Он поднимает на меня взгляд с блеском в глазах и улыбкой, играющей в уголках его рта.
— Четверо.
У меня отвисает челюсть.
— Четверо? Ты хочешь четверых детей?
Коннор прижимает меня к своей крепкой груди, оставляя на моей руке пятно от бекона, и обнимает. Затем кладет подбородок мне на макушку.
— Ты права. Нам нужно восемь. Создадим нашу собственную маленькую армию.
Я громко говорю ему в грудь: — У меня не будет восьмерых детей!
Он вздыхает.
— Ладно. Если ты действительно хочешь двенадцать, у нас будет двенадцать. Но я думаю, что в этом случае нам определенно следует подумать о найме няни.
Я изображаю рычание.
— Тебе невероятно повезло, что я люблю тебя, морпех, потому что, если бы это было не так, у тебя бы уже не было нескольких важных частей тела.
Он замирает, медленно отстраняясь и глядя на меня сверху вниз сияющими глазами, и шепчет: — Скажи это снова.
Я точно знаю, что Коннор хочет услышать, но он не отдает мне мое кольцо, и поэтому я тоже не даю ему то, что он хочет.
— У тебя бы уже не было нескольких важных частей тела? — невинно спрашиваю я.
Он качает головой и стоит так неподвижно, что мне кажется, он затаил дыхание.
— Гм… Тебе невероятно повезло?
Он снова качает головой, притягивает меня ближе, так что наши носы почти соприкасаются.
— Милый, ты испачкал жиром мой шелковый халат.
— Скажи это, — требует Коннор, и в его глазах столько желания, что я таю.
Глядя в его глаза, я шепчу: — Я люблю тебя. Всем сердцем. И буду любить до самой смерти.
Он стонет, а затем дарит мне поцелуй, который я запомню на всю оставшуюся жизнь, в немалой степени потому, что Коннор сжимает мою голову левой рукой, и теперь мое ухо набито беконом.
— Но я все равно собираюсь сохранить таунхаус, — говорю я, когда
