защитить нас от того, чего мы не могли понять.
— Отец, не надо...
— Надо. — Он поднял голову, и я увидела слёзы в его глазах. Впервые в жизни я видела отца плачущим. — Ты прошла через ад, доченька. Ты потеряла мужа, ребёнка, саму жизнь — и вернулась, чтобы всё исправить. А я... я вместо того чтобы поддержать, обижался. Прости меня. Прости, если сможешь.
Я сползла с кровати, опустилась рядом с ним на колени, обняла его за шею, прижалась к груди, чувствуя, как бьётся его сердце — сильно, ровно, надёжно.
— Ты ни в чём не виноват, папа. — Я всхлипывала, размазывая слёзы по его халату. — Это я должна просить прощения. Я сбежала, я не сказала, я заставила вас страдать. Прости меня.
— Глупая, — он гладил меня по голове, как в детстве, когда я просыпалась от кошмаров. — Глупая моя девочка. Всё хорошо. Главное, что ты жива. Главное, что ты дома.
С того дня отец оттаял окончательно. Мы сидели вечерами в беседке, пили чай, и я рассказывала ему о своих приключениях — о том, как скиталась по горам в обличии лекаря Бао, как спасла Линь Яня, как училась у даосов. Он слушал, качал головой, иногда смеялся, иногда хмурился, но в глазах его всегда светилась гордость. Отец с наслаждением заслушивался моими историями, старался не перебивать, но иногда всё-таки задавал вопросы.
— Вся в меня, — говорил он. — Безрассудная, упрямая, но честная.
— В папу, конечно же, — соглашалась я. — Я ведь твоя любимая дочка, правда?
— Ты моя единственная дочка. Конечно, любимая!
— Единственная и любимая! Ты ведь любишь меня больше братьев? Правда-правда?
Я говорила с отцом, совсем как в детстве, а он улыбался и прижимал меня к себе. В такие моменты я радовалась, думая, что всё, через что успела пройти в прошлом — пустяки. Я была счастлива. По-настоящему счастлива.
А на седьмой день...
Утро началось обычно. А-Си прибежала с криком, Тао-Тао принесла завтрак, матушка заглянула проведать. Я как раз доедала рисовую кашу с цукатами, когда со двора донёсся какой-то шум.
Сначала я не придала значения — мало ли кто мог приехать к отцу по делам. Но шум нарастал, превращаясь в настоящий гул голосов, цокот копыт, скрип колёс.
— Что там? — нахмурилась я, отставляя чашку.
Тао-Тао метнулась к окну, распахнула ставни и... замерла.
— Госпожа... - выдохнула она. — Госпожа, там...
— Что? — я вскочила с кровати, забыв об оставшейся слабости, и подбежала к ней.
То, что я увидела, заставило сердце замереть, а потом пуститься в бешеный пляс.
Весь двор перед домом был заполнен людьми. Слуги в парадных одеждах, воины в сияющих доспехах, музыканты с цитрами и флейтами. И повозки — десятки повозок, гружёных сундуками, коробами, свёртками, перевязанными алой парчой.
Помолвочные дары.
Это были помолвочные дары.
А в центре этого великолепия, на белом коне, в одеждах из золотого шёлка, с высокой причёской, увенчанной нефритовой шпилькой, восседал ОН.
Линь Янь.
Мой генерал. Мой жених. Моя любовь.
— Госпожа! — Тао-Тао схватила меня за руку. — Госпожа, это же...
— Я знаю, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы застилают глаза.
А потом я побежала.
Босиком, в одной тонкой сорочке, с распущенными волосами — нарушая все мыслимые и немыслимые приличия. Я бежала по коридорам, через зал, через веранду, вниз по ступеням во двор, и ветер свистел в ушах, и сердце колотилось где-то в горле, и мир вокруг исчез, растворился, остался только ОН.
Линь Янь спешился, едва я появилась на крыльце. Он тоже бежал ко мне, забыв о достоинстве, о статусе, о том, что на нас смотрит полдвора.
Мы столкнулись посередине, и я влетела в его объятия, как птица влетает в распахнутое окно, — отчаянно, радостно, дрожа всем телом.
— Янь-Янь! — рыдала я, вжимаясь в него, вдыхая родной запах, чувствуя тепло его тела. — Ты вернулся! Ты вернулся!
— Вернулся, — голос его дрожал, срывался. — Обещал ведь. Сказал, что вернусь — и вернулся.
Он сжимал меня так крепко, словно боялся, что я исчезну, растворюсь, испарюсь, как утренний туман. Целовал мои волосы, мои мокрые от слёз щёки, мои губы — жадно, отчаянно, не обращая внимания на то, что мы стоим посреди двора под десятками взглядов.
— Ты даже не оделась, дурочка, — прошептал он мне в ухо, но в голосе его звучала такая нежность, что у меня подкосились колени.
— Ты приехал, — только и могла ответить я. — Ты приехал.
— Приехал просить твоей руки. Как положено. — Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. — С дарами, с музыкой, с соблюдением всех обычаев. Я хочу, чтобы весь мир знал: Вэй Сяомин станет моей женой.
Сняв с себя плащ, Линь Янь поспешил укутать меня в него. Он улыбался, продолжая прижимать меня к своей груди, смотрел с такой нежностью, что все невзгоды, оставшиеся за спиной, теперь казались всего лишь обычным кошмаром.
Из-за его спины выступил Ли Сан с важным видом, который портила только счастливая улыбка до ушей. Он развернул свиток и начал зачитывать:
— От имени принца Даяо, регента королевства, генерала Линь Яня, преподносятся помолвочные дары достопочтенному семейству Вэй! Десять сундуков шёлка лучших расцветок! Двадцать коробов чая с высокогорных плантаций! Тридцать лянов золота в слитках! Нефритовые украшения работы лучших мастеров! И...
Он продолжал перечислять, а я смотрела на Линь Яня и не могла насмотреться. Такой красивый, такой родной, такой мой.
— Ты сумасшедший, — прошептала я. — Это же целое состояние.
— Для тебя — ничего не жалко, — ответил он, касаясь губами моего лба. — Ты стоишь большего.
Сзади раздалось деликатное покашливание. Мы обернулись — на крыльце стоял отец. Строгий, величественный, в парадных одеждах, с выражением лица, не предвещающим ничего хорошего.
Линь Янь мгновенно отпустил меня, выпрямился и склонился в глубоком поклоне.
— Господин Вэй. Я пришёл просить руки вашей дочери.
Отец смотрел на него долго, очень долго. Потом перевёл взгляд на меня — босую, растрёпанную, счастливую до безумия — и вздохнул.
— Проходите в дом, генерал. Не по-людски во дворе такие вопросы решать.
Линь Янь выдохнул с облегчением, бросил на меня быстрый счастливый взгляд и зашагал к крыльцу. А я осталась стоять посреди двора, чувствуя, как сердце поёт от счастья.
— Госпожа, — Тао-Тао подбежала ко мне с халатом и тапками. — Госпожа, вы простудитесь! И одеться надо! Вас же сейчас за стол посадят, невесту!
— Ах да, — спохватилась я, позволяя укутать себя. — Точно.
Но с крыльца я ещё долго смотрела вслед своему генералу, входящему в дом моего отца, и думала о том, что жизнь — удивительная штука. Ещё год назад
