Манехиро обступили молчаливые усопшие. Ужасное предчувствие заставило его выхватить второй меч и снова прорубать себе дорогу. Но теперь казалось, что Изнанка и впрямь пытается его остановить: каждый взмах давался тяжело, словно он рубил плоть. Смотреть, как клинок рассекает людей, которых Манехиро и так уже свел в ад, было невыносимо.
С оглушительным звоном острие сломалось, ударившись о камень. Но Манехиро выхватил вторую катану – сияющую, подаренную некогда самим Райко, и принялся махать ею. Тень Юки становилась все ближе и отчетливее. Еще немного. Еще… В лицо брызнуло чем-то горячим, вязкая жижа потекла по руке – должно быть, Манехиро ранили, но боли он не почувствовал.
– Достаточно, – прогремел Дракон, как в первый раз.
Что-то огромное и тяжелое ударило Манехиро в грудь, он завалился, а под спиной не оказалось опоры, только пропасть. Он долго падал по склону, тщетно пытаясь зацепиться левой рукой, пока правой все еще сжимал драгоценный меч. Наконец падение закончилось. Манехиро, пытаясь восстановить дыхание, лежал в высокой траве под скалой, на которой они говорили с Шаэ Рю. Здесь не было ни тумана, ни призраков. В ушибах и ссадинах билась боль, в сердце – гнев и ужас.
На мгновение ему показалось, что если закрыть глаза, то эта трава и молочно-белое небо заберут его, как надлежало сделать уже давно. Отгоняя сладкую мысль, Манехиро крепче сжал рукоять, успокоил дыхание, осмотрел себя и вдруг понял, что ему не померещилось: клинок, цуба и его рука были залиты свежей, еще теплой кровью. Вепрь заревел, пытаясь то ли дозваться до собственного тела, то ли отогнать страшное предчувствие, пока громовой голос не осадил его:
– Слушай и запоминай! Райко – не владелец Земли Гаркана, а старый дурак – так и скажешь ему в лицо! Дни его сочтены. Имя его будет опозорено. Всему виной гордыня. Не человеку просить у богов власти, которая поставит его наравне с ними! Ты принесешь ему эти слова и доказательство.
– Какое доказа…
– Но твою просьбу я исполню, Манехиро: я дам тебе исцеление. Покинув Изнанку, ты забудешь все, что тебя терзало, и вспомнишь лишь эти слова, когда придешь к Райко. А затем и это забудешь и доживешь свой век в покое.
– Нет! Прошу! – Манехиро стоял на коленях, умоляюще протягивая руки к небу. Он рыдал как никогда раньше. Он чувствовал, что еще немного – и ужас с болью разорвут его грудь на куски. – Я уйду! Я все передам! Мне ничего не нужно! Только умоляю тебя, великий Шаэ Рю, умоляю, пощади ее!..
Он замер, поняв, что больше не чувствует присутствия Дракона. В безмолвии и оцепенении, где застыли даже травы и ветви сосен, появилось движение. То бился о камни, скатываясь по склону, какой-то круглый предмет. Манехиро зажмурился, но вздрагивал с каждым ударом предмета о землю.
Наконец что-то мягко толкнулось о ногу, и снова повисла тишина. Манехиро открыл глаза. Слезы смешались с грязью. На волосы, в которых застрял сломанный гребень, налипла хвоя. Струйки крови все еще бились из алого горла слабыми толчками.
Юки была мертва.
Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:
«Раннее утро.
Туча споткнулась о холм.
Тоска по дому…»
Глава 22. Карающая длань
Хицу растолкал Биру ни свет ни заря и потащил готовиться к походу. Ночью Биру перепил, не выспался, его раздражало все вокруг и в первую очередь – Хицу. Биру складывал вещи в короб и украдкой следил за Хицу, силясь заметить на его лице хотя бы тень горя, но не находил ее. Мечта Хицу вытеснила настоящее и прошлое. Он не жалел.
Как же легко в этих краях принимают смерть. Прошло десять лет с гибели Честмира, и Биру до сих пор не оправился. Прошла ночь со дня смерти Танэтомо, а Хицу уже позабыл ярость, с которой сносил головы бандитам. И потому Биру в этом краю навсегда останется безмолвным чужаком, а Хицу уже совсем скоро будет купаться в лучах величия.
Они перебирали пожитки. Хицу окликнул Биру и протянул деревянную миску, на которой был неуклюже вырезан цветочный орнамент.
– Его мать красила шелк, учила и сына рисовать. – Биру не верил своим ушам: Хицу говорил о Танэтомо. – Но он мечтал о славе воина, втайне изготовил лук и стрелы, учился стрелять, а потом убежал…
– Все не напрасно, – сказал Биру, и лицо юноши, так быстро красневшее от гнева или робости, появилось перед глазами. Пришло чувство вины: зря он осуждал Хицу. – Гаркан и все боги знают, за что Танэтомо отдал жизнь, и подарят ему хорошее воплощение.
– Ты ведь не веришь в воплощения, правда?
Биру всегда становилось не по себе, когда Хицу пытался заглянуть в его сердце, – вдруг рассмотрит там что-то, что его разочарует?
– Я никогда не спрашивал тебя, потому что мне казалось, что ты не захочешь рассказывать. Если я требую многого – не отвечай. – Хицу отставил миску Танэтомо от остальных. – Что ты попросишь у Шаэ Рю?
И Хицу оказался прав: ответить было сложно. Биру знал, что желания ему нашептывают семь смертных грехов, и не хотел озвучивать их даже в уме. Гнев жаждал гибели Укири за унижение Гирады, Волайне – за разгром Бракадии. Гордыня требовала, чтобы никто и никогда больше не звал его «рыбоглазым», а зависть хотела хоть на миг ощутить то, что чувствует Хицу, одаренный предназначением. Сладострастие просило отдать ему Игураси. А чревоугодие молило о хотя бы одном бочонке хорошего бракадийского пива… Но у Биру было еще одно желание, хуже, чем семь смертных грехов, вместе взятых:
– Я попрошу стать одним из вас, чтобы рождаться снова и снова, а не гнить в аду до конца времен.
Страшное, еретическое признание, за которое в Бракадии его бы не раздумывая сожгли на костре, принесло облегчение. Биру прислушивался к телу, ожидая божественной расплаты, но его сердце продолжало ровно биться. Возможно, Гаркану и всем богам понравилось то, что он сказал, и они спрятали его от другого, жестокого бога.
Вдруг донесся страшный крик и не дал Хицу ответить. Крестьяне на улицах всполошились, кто-то указал в сторону гостевого дома. Забежав туда, Биру подумал, что предпочел бы честный бой открывшемуся зрелищу. Аяшике в беспамятстве выл и бился, как раненый зверь. Дзие и Соба держали его за руки – совсем недавно они так же унимали обезумевшего от горя Хицу. Игураси рвалась к Аяшике, но Фоэ не давал ей подставиться под удар. Биру и Хицу пришли на
