принесших столько жертв, и ее, поверившую в него всем сердцем. Но такова его судьба. Шогу были готовы отдать жизнь, чтобы Хицу сделал еще один шаг к мечте.
Вот только Аяшике и Игураси стали Шогу не по своей воле.
– Аяшике, – позвал Биру.
Тот все еще выглядел измученным и чужим. Теперь, когда Манехиро проснулся окончательно, от прежнего Аяшике осталась только оболочка. Биру осенило: так, должно быть, выглядел Манехиро в свои самые черные дни.
– Скажи… то, что ты увидел, – правда?
Когда Биру уже не надеялся на ответ, Аяшике сказал:
– Какая же ты курова, рыбоглазый. А ведь я думал, что хотя бы у тебя есть сердце… Ёкая с два. Хотел бы я, чтобы ты раз за разом смотрел, как умирают на твоих глазах и по твоей вине те, кого ты любишь больше жизни. И чтобы при этом все вокруг повторяли, что ты – лжец, кусок дерьма и что тебе недостаточно больно.
Биру спешно отвернулся – не хотел, чтобы Аяшике увидел, как покраснело его лицо. Как же он запутался! Аяшике был для него то законченным подонком, то едва не святым. Хицу, судя по всему, был убежден в первом, хотя и играл второе. Кому еще верить, как не Хицу? Своему, что ли, бестолковому сердцу, которое за все эти годы так и не поняло, что такое народ Гаркана?
– Не трогай его! Пошел вон! – раздалось над головой, и Биру едва успел увернуться от маленького кулака. Злости в Игураси было столько, что Клинкам пришлось вмешаться и оттащить ее. До самой ночи Биру чувствовал на себе ее взгляд и не решился спать с ней под одной крышей: пришлось уговаривать Клинков дать ему место во дворе.
Клинки не поймали Хицу ни на следующий день, ни на тот, что наступил за ним. Утром третьего дня сам Тонбо Эгири пришел к пленникам и объявил, что они возвращаются в Одэ без Хицу.
– Игураси, – обратился Эгири, – мне нужна печать.
«Не отдавай! – кричал про себя Биру. – Не для того умер Иноуэ, чтобы печать оказалась в лапах убийцы!» Но если Клинки схватят Хицу, он не повторит судьбу своей матери… От противоречий раскалывалась голова и ныло сердце. Биру перестал понимать, чего он хочет.
Игураси растерялась. Соба, как и Биру, завертел головой, страшно тараща глаза, но Игураси едва ли на него взглянула. Аяшике будто бы к разговору вовсе не прислушивался. Но когда Игураси взглянула на Дзие, целитель вдруг уверенно кивнул ей, и Игураси вынула свиток из рукава и отдала. Что она сделала? Спасла Хицу или предала его?
Эгири довольно улыбнулся.
– Умная девочка. Ты мне еще в Оцу нравилась, когда мы выясняли, кто ловит наших. Мы собирались отравить вас с Аяшике, но Шогу нашли вас раньше. Я рад, что все закончилось так.
Игураси почтительно поклонилась: Тонбо Эгири уже показал, что его дружелюбие не значит ничего.
– Фоэ рассказывал, о чем ты мечтаешь, – продолжал Эгири. – Я устрою, чтобы лучший мастер иредзуми взял тебя в ученики. Неважно, что кто думает. Женщины искуснее мужчин во многом, не только в делах семейных – о, видела бы ты мою жену, я сам хожу перед ней на цыпочках! Мои парни иредзуми уважают, а я не против, чтобы они себя украшали. Выбьешь что-нибудь и на них, когда закончится война.
Он ушел, напевая себе под нос и подбрасывая в руке драгоценный свиток.
Пленникам позволили попрощаться с деревенскими. Но те были опечалены отъездом Клинков, о своих спасителях уже позабыли, и долго еще долина сотрясалась от воплей: «Да здравствует Нагара-сан! Слава Клинкам! Слава Тонбо Эгири!»
Биру не раз бывал в Одэ, но по этой дороге ехал впервые и дивился ее живописности. Но как бы ни были красивы виды, трудно было отделаться от горечи поражения. Биру не мог примириться с мыслью, что больше не связан с судьбой Хицу. Все это время он мечтал, что окажется перед Драконом вместе с внуком сёгуна, увидит его восхождение и покинет проклятую Гираду. Пусть затем его будет ждать плаванье в океане страдания или спуск в ад.
Но переход на новый круг и так случится скоро. Вряд ли даймё, которого, как верно заметил Тонбо Эгири, они столько раз ослушались, дарует им милость.
Клинки выдали им лошадей, привязали запястья к седлам и ехали, взяв их в полукруг, на случай, если кому-то придет самоубийственная мысль о побеге. При этом Шогу никто не унижал, а Тонбо Эгири то и дело осведомлялся об их удобстве. Не знай Биру рассказов о Клинках, он решил бы, что Эгири – хороший военачальник, пользующийся у своих людей искренней любовью.
Всадники, которых послали в Изнанку с печатью, так и не вернулись. Надежда, что Хицу добрался до Шаэ Рю, крепла, а о том, что рассказал Аяшике, Биру усердно старался не думать.
– Смотри-ка, как щебечут, – процедил как-то Соба, кивая вперед, где во главе отряда ехали Тонбо Эгири и Фоэ. – Так и не скажешь, что это кровавый убийца и связной без совести и чести…
– Почему Хицу был так зол на него?
– Помнишь Трегуба, крестьянина, которого я успел спасти? – Дзие подъехал ближе. – Я лечил его, и все это время Фоэ вертелся рядом, ждал, пока уйду. А все потому, что крестьянин видел, как Фоэ позвал Танэтомо на ту скалу. Там он ударил Томо по голове камнем. Когда бандиты пришли, он дал им убить Томо и остальных и заверил, что он ценный человек Нагары и за него дадут хороший выкуп.
– Он убил Танэтомо?..
Во тьме, застлавшей Биру взор, было больше ярости, чем удивления: он и раньше подозревал, что Танэтомо не погиб в бою.
– В Одэ нас ждет казнь, – сказал Биру, склонившись к уху Дзие. – Но мы с тобой не самураи, и в этой казни для нас нет чести. Почему бы нам не принять смерть? На привале, когда нас развяжут, я убью Фоэ и выиграю для тебя время, а ты бери Эгири…
– Нет, – твердо сказал Дзие и подогнал лошадь, чтобы отдалиться от буракади.
Гирада разительно отличалась от Земель Раздора. Под ногами лошадей появились добротные дороги. Деревни, встречавшиеся по пути, уже было не назвать нищими, а людей – оборванцами, трясущимися над последней горстью риса. Одэ неотступно приближался. С каждым шагом тревога все сильнее билась в груди Биру – и не потому, что в городе его неминуемо казнят: воздух пропитался духом грядущей бойни.
Там и тут высились колья, на которых были нанизаны головы врагов
