ним осторожна и ни на что не соглашайся. Скоро он уедет и, если Гаркан и все боги будут милостивы, сдохнет в какой-нибудь битве.
Игураси снова поклонилась. «Пусть сегодня на ужине с отцом и его гостями у тебя случатся такие газы, что живот лопнет!» – прошипела она про себя.
Приближался день, когда Нагара собирался объявить о начале Примерения Сестер. Синий Замок был полон гостей: прибывали даймё провинций Гирады и Земель Раздора, среди которых был сам Сураноо. Слухи об этом безумце не врали: Сураноо выглядел так, будто большую часть жизни провел в лесу и только ради Нагары напялил доспех самурая.
Во внутреннем дворе приветствовали еще одного знаменитого гостя. Он был уже немолод, пустую левую глазницу скрывала повязка, а впалые щеки побила оспа, но это не помешало девушкам издать дружный томный вздох. Даже слепой понял бы, что Хицу и Датэ родственники: достаточно было услышать веселый голос последнего. Знает ли Манасунэ Датэ, что скоро встретится со своим единственным племянником?
Затем прибыло шестеро странно одетых высоких светловолосых мужчин. Их не сопровождали воины, доспехов и оружия Игураси тоже не рассмотрела, поэтому буракади – а это были именно они – шли, недоверчиво оглядываясь.
А потом она столкнулась с Собой в дальних переходах дворца.
– Вот так встреча! – воскликнул монах, когда узнал ее в новых одеяниях. Соба выглядел так, словно все эти месяцы валялся в хлеву со свиньями. Обросший седыми волосами подбородок, мутные глаза и нетвердость походки говорили о том, что он беспробудно пьет.
– Что ты здесь делаешь, Соба-сенсей? Где ты пропадал? – спросила Игураси, и Соба притворно надулся:
– Нас с Дзие и Аяшике тоже вызвали в Замок. Мы будем присутствовать при объявлении этого… как его… как он решил называть бойню, чтобы красиво звучало?
Соба поманил ее за собой, и все время, что они петляли по Замку, Игураси спрашивала себя: готова ли она ко встрече? То, что Соба произнес «Аяшике», а не «Манехиро», вселило надежду, которая испарилась, когда Игураси вошла в покои, отведенные гостям. Неважно, как Соба и Игураси называли его, – сам он, похоже, принял Манехиро. Теперь его вряд ли кто-то посчитал бы толстяком: занятия с мечом и луком дали свои плоды. За пять лет она никогда не видела его таким худым, никогда не видела, чтобы его борода, пусть и прибранная, была такой длинной, а волосы перехвачены в высокий хвост, по обычаю самураев. Игураси ждала, когда Аяшике покатится со смеху при виде ее наряда и «нового» лица, но тот скользнул по ней взглядом и не сказал ничего. Дзие же искренне обрадовался, заметив Игураси. Из всех троих он единственный был похож на себя прежнего. Пока она отвечала на его вопросы о том, каково жить при дочери богатейшего даймё, сердце разрывалось на куски.
– Маття спрашивала о нас? – обронил Соба.
– Нет, – честно ответила Игураси. Мальчишка-слуга расставил на подносе между ними бутыль с горячим саке и четыре чашки и зажег свечи – спускалась ранняя зимняя ночь. – Мы не говорим о прошлом. Но иногда она рассказывает мне о будущем… – Дождавшись, когда слуга уйдет, Игураси прошептала: – Говорит, что после бойни выйдет замуж за кого-то известного. Обещает, что ее муж даст мне свободу.
– И кто же это, как думаете? – хохотнул Соба, принимаясь за саке. Никто не ответил, Шогу в молчании осушили свои первые чашки.
Внезапно за окном на миг стало светло, словно солнце выпрыгнуло из-за горизонта и сразу потухло. Дзие, сидевший ближе остальных к сёдзи, отодвинул створку. Раздалась еще одна вспышка, вторая, третья – это резвились фейерверки, запущенные в честь славного пира. Почти все они рассыпались по ночном небу сияющими лепестками, но один, пролетев выше остальных, превратился в огненную птицу. Однако своевольное пламя нарушило очертания – из тела птицы вытянулись две головы вместо одной.
– Красиво, – оценил Соба. – Надеялся я, что мы встретим в Изнанке Гумиётё, а не старух и пауков, но напрасно.
– Кто такой Гумиётё? – спросил Дзие.
Саке уже сделало свое дело. Соба развалился на циновке, Аяшике чуть расслабился и подобрел. Сама она уже отцепила пару чужих прядей с прически и скинула неудобные гэта.
– Был такой ёкай, Гумиётё – птица с двумя головами. Парил над Землями Гаркана, пел чудные песни и восхвалял солнце. Однажды одна голова объелась фруктов так, что Гумиётё не смог взлететь. Тогда другая сожрала ядовитые ягоды, чтобы наказать первую. А умерли в итоге обе, потому что желудок был один на двоих.
Соба рассмеялся так громко, будто рассказал что-то забавное. Никто ему не вторил, Аяшике фыркнул – подумал, наверное, что Соба намекает на него. Игураси и сама не поняла, к чему монах это рассказал, зато заметила, что из рукава Собы выкатилась другая бутылочка – та, в которой он носил грибной настой.
– Правда, перед смертью голова-отравительница все же поняла, что натворила: вредя части, вредишь и целому. Поэтому милостивый Гаркан забрал Гумиётё в свои владения и избавил от страданий смертной души. Иногда Гумиётё появляется в нашем мире, чтобы напомнить об этой мудрости, которую он познал через смерть…
– Расскажи, как ты встретил Хицу, – перебил вдруг Аяшике.
Соба немного подумал – и рассказал.
– Начать придется с меня. У моей бедной матушки, над которой надругался кузнец, я родился с длинными ногтями, бровями и волосами и весил, как четыре младенца. Деревенские начали стыдить ее за ребенка-демона, и она подкинула меня в первый попавшийся храм. А храм был непростой. Это был Храм Ревуна Хоэмару. Тебе ведь знакомо это название, Игу-тян?
Фарфоровая чашечка выпала из онемевших пальцев Игураси и, жалобно звякнув, раскололась о поднос. Все обернулись к ней в недоумении, хитрые глаза монаха сверлили ее из-под седых косматых бровей.
– Когда ты догадался?
– Когда ты впервые об этом проболталась, но сделала вид, что говоришь о другом храме. Там нас ждала кицунэ, которая вернула Манехиро память. Я тогда решил, что Ревун помогает нам через тебя.
– Так вот чьи сутры ты мне пела… – Аяшике смотрел на Игураси так, словно видел впервые.
– Я ничему там не научилась…
– Я понимаю, почему ты это скрываешь, – перебил Соба. – Ревун Хоэмару не у всех в почете. Я тоже скрывал, но у меня была причина смешнее: я служил в Храме тридцать лет, а потом взял и украл колокол. Просто спер, и все! И если вы меня спросите, зачем я это сделал, я ни за что не скажу! Думаю, сам Ревун надоумил меня: так ему надоели кислые морды вокруг!
Соба снова расхохотался, и его
