не могу описать, как щедро ваше предложение, Эгири-сан, для меня, ничтожной, но я не думаю, что Хи… Исицунэ меня отпустит…
– Когда ты его в последний раз видела? Думаешь, ему небезразлична твоя судьба?
Игураси не ответила: возразить было нечего. Тонбо Эгири встал, и Игураси поднялась следом.
– Подумай, – сказал он на прощанье. – Мне не нужны твои девичьи прелести, видал получше. Мне нужен человек с горящим сердцем, которого сама судьба привела к Ревуну Хоэмару. А кроме того, у меня в Клинках ходит настоящий мастер иредзуми, который набивает моим парням все, что они попросят. И я уже обрадовал его, что скоро познакомлю с необычным, но одаренным учеником.
Тонбо Эгири оставил ее в недоумении. Но за последнее время изменилось столько всего – и в то же время не происходило ничего особенного, – что Игураси уже устала удивляться.
Началась новая, пятая жизнь бабочки. Впрочем, когда в канцелярии Одэ Игураси спросили, под каким именем она хочет стать гирадийкой, она решила оставить прежнее. Маттю это рассердило: она справедливо верила, что к каждому имени прикреплена своя судьба, и жизнь Игураси из Укири должна остаться позади.
Аяшике вписал в грамоту «Иношиши Манехиро». Неясно было, вернется ли с именем титул, земли и жалованье: ему пообещали, что разберутся с этим позже. Пока что и Аяшике, и Игураси могли наслаждаться жизнью при дворе и ни в чем себе не отказывать. Игураси встречалась с Аяшике редко и лишь со слов других знала, что по утрам самураи заново учат его обращаться с луком и мечом, зато вечером он напивается, как свинья, в купальнях. Настоящая битва между Аяшике и Манехиро происходила именно сейчас: первый требовал наслаждаться заслуженным бездельем после долгого пути, второй – принять то, ради чего этот путь и был совершен.
С тех пор как Нагара даровал им свое прощение, между Шогу пролегла пропасть. Горести похода к Шаэ Рю подточили их дружбу. Дзие исцелял больных и раненых в городе. Соба пропадал неизвестно где. Хицу таскал за собой Биру, обоих Игураси видела лишь пару раз на торжествах, и ни тот ни другой не искали встречи с ней. Видимо, в прошлой жизни остались и Хицу с их единственным поцелуем, и Биру, чью заботу она не ощущала, пока та не исчезла.
Игураси жила в окружении дочерей даймё, их приближенных и слуг. Ей пришлось долго привыкать к тому, что прислуживает не она, а ей. Девушки ее не стыдились – напротив, охотно учили одеваться, говорить, ходить, есть, спать… Игураси была хорошей обезьянкой: за время работы на Аяшике она научилась притворяться, и даже годы, проведенные среди дзёро, оказались не напрасны. Ее волосы за время похода успели отрасти, а девушки показали, как крепить к прическе искусственные пряди; она привыкла красить глаза и губы и носить наряды, стоившие как сотня ее жалований в Оцу. Больше никто не назвал бы ее мальчишкой. Женская судьба сумела-таки прибрать ее к рукам.
Нагара пока не рассказал своим вассалам, что за странные люди гостят во дворце. По правде сказать, даже о том, кто такой Хицу, знали только самые близкие к Нагаре люди. Скоро должны были явиться даймё из Совета Пяти, а за ними – даймё провинций Гирады, и на торжественном собрании Нагара собирался рассказать им о том, что десять лет назад он спас внука Райко. Он был уверен: имя Райко Исицунэ подарит ему верность тех, кого он и так мягко готовил к войне с Укири. Нагаре не нравилось называть ее войной, он подбирал длинные обороты, чтобы спрятать за ними суть, и предпочитал говорить о грядущем как о «Великом Примирении Сестер».
«Это необходимость, а не прихоть, – повторял Тонбо Эгири. – Мы просто нанесем удар первыми в неизбежной драке. Укири уже давно хочет вернуть Земли Раздора и собирает силы. Эти подонки даже позвали прихлебателей с Большой Земли! Чтобы жрали наш рис, топтали наши поля, шныряли по нашим святилищам! Таких соседей, как Укири, нужно усмирять».
Еще одной странностью, которую принесла новая жизнь, был Тонбо Эгири и его чаепития. Все это время Игураси была уверена, что он задумал ею овладеть, – может, доступными дзёро он давно пресытился, прелести гейш ему казались пресными, или она кого-то ему напоминала? Но вот Эгири прямо заявил, чего хочет, и оставил ее в еще большем недоумении.
Игураси стояла в самом скромном саду дворца – она любила его за то, что здесь никогда никого не было. Желтое кимоно, расшитое фениксами, позволяло ходить лишь мелкими шажками. Все в ее одеянии напоминало о том, что время свободы закончилось. Однако сегодня впервые выглянуло солнце надежды: облака тревоги разогнал ветер по имени Тонбо Эгири.
– О чем ты думаешь? – Цуда Томоэ, когда-то известная как Маття, неслышно подошла к Игураси одна, без слуг.
– О том, что даже представить не могла, куда занесет меня судьба, – уклончиво ответила Игураси. Аяшике хорошо ее обучил: она не собиралась раскрывать тайны в ответ на благосклонность Матти.
– О да. Понимаю.
Игураси взглянула на нее недоуменно: откуда Матте, дочери даймё, знать, каково быть бродягой, послушником, дзёро, слугой – а потом оказаться в Синем Замке Одэ?
– Как же я все это ненавижу, – процедила Маття, будто прочитав мысли Игураси. На короткий миг она стала похожа на себя-Шогу: еще немного, и выпрыгнет из тесных одеяний. – Говорить тихо, ходить медленно, смотреть ласково. Притворяться, что не больно, когда идет кровь. Удалять волосы. Держать газы в животе, даже если сидишь одна. Мыться, мочиться и гадить по правилам, хотя никто не видит! Ждать, когда отец выдаст замуж, а после – слушаться мужа, каким бы болваном он ни был, и рвать промежность, рожая наследников… Я наслаждалась каждым днем, когда была Шогу.
«Только вот двое Шогу погибли, пока ты пыталась убить третьего!»
– Когда закончится Великое Примирение, я выйду замуж. Но выбор отца мне по душе – хоть какая-то удача в этом воплощении.
– Кто он?
– Ты узнаешь и не удивишься. Уже совсем скоро. Уж при этом человеке… – Игураси вдруг заметила, что Маття с остервенением выдирает редкие волоски с предплечья, – мне не придется притворяться, что я из фарфора. А тебе мы с мужем обеспечим такое будущее, какое захочешь.
Игураси торопливо поклонилась, пока ее сердце билось о ребра. Не радость оттого, что Маття пообещала о ней позаботиться, а ничем не подтвержденное, ядовитое подозрение разогнало кровь.
– Игу, – обернулась Маття, уже стоя на пороге, – не знаю, что за дела у тебя с Тонбо Эгири, но будь с
