смех заразил остальных, хотя у монаха бывали и шутки получше. Сердце Игураси без этой тайны стало легким как перышко; остальные уже смолкли, а она еще каталась по полу.
– В общем, я спер колокол, – продолжил Соба, когда она насмеялась. – Катать его мне быстро наскучило, и я просто сбросил его в болото: говорят, это болото по сей день гудит, но исполняет желания тех, кто в него забредает. Я многие годы скитался, нанимаясь ко всяким подонкам: рубака из меня вышел получше, чем святоша. Я решил проверить, насколько я могуч. Пришел на мост Годзе и требовал сражения с каждым встречным самураем. Эх, это сейчас вы знаете старого разумного Собу-сенсея – но тогда у меня, гордеца и бездельника, головушка была ой как горяча! Спустя полгода я собрал девяносто девять катан поверженных противников. Я постоянно просил прощения у реки, в которую скидывал самураев – живых, конечно, мне не было нужды их убивать, – но преисполнился гордыни: никто не смог не то что одолеть – даже оставить царапину на моей туше! Кроме одного.
Мальчишка лет шестнадцати, тонкий и хрупкий, как крыло стрекозы, бесконечно печальный… Но его печаль испарилась, когда я заорал: «Ты не пройдешь, пока не победишь меня! Но ты не победишь. Я могу зажать нагинату между ног и все равно одолею тебя за три взмаха!» Мальчишка вынул свою катану и одолел меня за два взмаха. Как – не расскажу. Я не помню, хоть убей, как вышло, что моя нагината улетела в небо, а сам я оказался в реке! А юнец смотрел на меня и хохотал. И я понял, что до того в моей жизни не было смысла, но он появился с Исицунэ.
Два дня подряд, не отвлекаясь, он рассказывал мне свою историю: о том, как, будучи первенцем Кадзуро, готовился продолжить великое дело предков. О том, как сначала погиб его отец, а затем и мать сгинула в Изнанке вместе с человеком, поклявшимся защищать его род…
Аяшике глухо крякнул, а его руки нырнули в рукава и принялись чесать друг друга.
– Не надо, Соба-сенсей, – сказала Игураси.
– Нет, говори! – гаркнул Аяшике.
– Прости, Игу, но я расскажу эту историю до конца.
Исицунэ рассказал, как пал замок, как разбежались его верные вассалы и как сёгун и его жена забрали свои жизни. Он спрятался в комнате, где женщины мыли отрезанные головы, и успел сбрить брови, накрасить лицо, накинуть оставленное кем-то женское кимоно, чтобы стать похожим на девочку. Из своего укрытия он видел, как враги хватают его братьев и сестер – детей Кадзуро от наложниц – и на месте обезглавливают. Затем пришли и за ним – но то были люди Нагары, которые сумели вывести его из замка. И все то время, что Исицунэ говорил, его лицо превращалось в демоническую маску. Я был восхищен; я был уверен, что это Хоэмару в теле человека! Я поклялся, что помогу совершить его месть, а мстить он хотел всем: укирийцам, вассалам, бросившим сёгуна, буракади, продавшим укирийцам ружья. Ради мести он убежал от Нагары. Он готов был сжечь весь мир в пламени своей скорби, а я собирался ему помочь.
Но в пути меня ждало великое удивление. Когда Исицунэ забывал о мести, я видел самое прекрасное, светлое создание из всех, кого наделил душой Гаркан. Он помогал любому просящему. Меня он тоже преобразил: рядом с ним огонь моего безумия погас, и я наконец начал понимать то, чему меня учили в Храме.
Но вскоре мы добрались до первого, потом второго самурая, которые предали сёгуна, и месть Исицунэ была ужасна. Он готов был забрать жизни всех их родных и сделал бы это: я сам видел, как под его клинком падают враги с рассеченными надвое лицами. Я с огромным трудом заставил его опомниться, пел ему сутры, и это помогло, но не погасило жажду мести. В тот день я понял: душа Исицунэ давно расколота. У него, как у Иноуэ, как у Гумиётё, было два лица: одно – настоящего Исицунэ, другое – духа мести… онрё.
Соба замолчал, чтобы увлажнить пересохшее горло. Дзие, Аяшике и Игураси не смогли бы выдавить ни слова, даже если бы хотели.
– Но после того как я познал «светлого» Исицунэ, я больше не хотел видеть «темного». И довольно быстро сообразил, как заставить онрё заснуть. Мы начали скитаться по Гираде и Землям Раздора, предлагая помощь всем, кто попросит, – так я подстегивал Исицунэ нести добро, а не разрушение. Если бы вы только знали, сколько деревень мы спасли от бандитов, скольких зажравшихся господ наказали за жестокость! Как-то раз на привале мы вообразили, что соберем отряд, который только этим и будет заниматься: заботиться о землях, истощенных Бойнями. Вот только никак не приходило название. «Да хоть кухонной утварью назовемся!» – закричал Исицунэ, когда мы отчаялись подобрать что-то звучное. В руке он держал деревянную миску – «хицу», а я доедал свою собу. Так мы стали «Шогу» – кухонной утварью. Почти все, кто к нам присоединялся, брали себе дурацкое имя. Хаси, мир его праху, долго не соглашался быть «палочками для еды», но привык…
– Сколько же было Шогу? – изумился Аяшике.
– За пять лет мы потеряли тринадцать товарищей, но всегда приходили новые. Каждый раз, когда погибал Шогу, я видел, как дух онрё завладевает Хицу, и изо всех сил пытался его сдержать. Мне удавалось… Пока мы не вернулись в Одэ под крыло Нагары: он позвал нас якобы погостить у него и отдохнуть. Нас было шестеро: Хицу, я, Ринго, Хидэ, Томо и Биру…
Соба тяжело вздохнул. Ясно было, что не просто так он замялся, и Игураси до крови сжала кулаки.
– Нагара сообщил Хицу, что через год-два начнется новая Бойня, и ее не избежать. Не знаю, что еще Нагара ему наговорил, но, когда Хицу вернулся ко мне, я сразу разглядел онрё. Хицу грезил, как мы разобьем Укири, вырежем всех виновных в гибели его рода. Моими доводами Хицу пренебрег, от сутр отмахнулся, и всю ночь я думал о том, как не дать ему снова соскользнуть во тьму… Я был дураком. Я расплачусь за это…
Я рассказал ему о Шаэ Рю и о том, что сёгун ходил к нему, чтобы просить помощи. Хицу не сразу ко мне прислушался, но я сумел его убедить, «светлое» лицо начало брать верх над «темным». Он согласился, что Земля Гаркана устала, что нужно закончить дело его деда. Была лишь одна беда: никто не знал, где Шаэ Рю. И тогда
